Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
В чем была. В юбке и рубашке, освещенная солнцем, с блестящей кожей, с руками, местами смуглыми, а местами — белыми, с шеей, тоже где белой, где смуглой.
Ветер сник, и паруса опали; ялик позади лодки с трудом тащится за ней с опущенной головой, как выбившийся из сил пес.
Время идет. Папаша Боркар прочно устроился за столом; он спросил у дочери: «Ты уходишь?» — «Да», — сказала она. Он сказал: «Я тоже!»
— Ключ у тебя с собой?
Больше он ничего не сказал. Этот человек был скуп на слова.
В церкви, которую отсюда не видно, прозвонило час, потом два. Жоржетта пустилась в путь по каменистой тропе. Перед глазами все время озеро, и легко наблюдать за тем, что там происходит; впрочем, ничего особенного там не происходит, но она увидит, как пристанет к берегу лодка. Теперь опять стали видны высокие здания отелей в Монтре и тех, что располагаются выше. На ее левой щеке играл голубой блик, на ее плече играл голубой блик, голубой блик играл под крылом ее шляпы, потому что под нею колыхалась вода, то вдруг прихлынув, то отхлынув, (а иногда склон резко уходил вниз и Жоржетта с ним вместе). Жоржетта уходила вниз вместе со склоном, который вдруг с горы падал в воду, то есть с двух тысяч метров до трехсот семидесяти, оставив у нее под ногами на своих двух или трех последних невысоких этажах луга, сады, одно-два поля, виноградники вокруг этих полей и маленькие каштановые лески.
Красивый спуск.
Перед церковью мужчины играли в шары. Двое- трое играли, а остальные смотрели. Жоржетта остановилась.
Один мужчина выдвинул вперед колено, согнул ногу: правую руку, в которой держал шар, отвел назад.
Подбросив немного шар в воздух, рука вернулась в прежнее положение.
Тень от руки, лежавшая плашмя, медленно в течение нескольких секунд двигалась прямо перед ней по прибитой земле, и вдруг шар, упавший с глухим шумом на землю, присоединил ее к той самой точке, где коснулся почвы, две точки слились в одну, и они еще некоторое время катились вперед, но все более и более медленно.
Кто-то сказал: «Фелисьен, твоя очередь». Бородатый Тапонье, сосед будущей свекрови Жоржетты, сказал: «А, это ты Жоржетта?» Пуговицы у него на рубашке были вырваны с мясом, и она держалась на нем с помощью веревочек.
Тапонье сплюнул, потом спросил:
— Куда топаешь?
И засмеялся, открыв свой старый беззубый рот.
— Ну разве о таких вещах спрашивают, — сказал он, — я говорю, спрашивают об этом у молоденьких девушек, таких, как ты?
Второй шар подпрыгнул в воздухе.
Сегодня воскресенье, а это вот Жоржетта; она идет к своему жениху. Некоторое время она идет по ровному месту между двумя рядами низких домов. Потом дорога устремилась вниз, — справа от вас стена и слева от вас стена; впереди оказалась только сверкающая резких оттенков вода, по которой плывет белый-пребелый пароход, чьи колеса так же шлепают по воде, как мокрое белье, когда по нему бьют скалкой.
Купались дети и голышом взбирались на верх парапета. От этого парапета брала начало одна стена, к которой чуть дальше под прямым углом примыкала другая. Получалась как бы большая комната с дверью или цоколь дома, который начали строить, а потом бросили.
Возвели фундамент дома. Между основанием стен стояли две шаланды — и все. Времена меняются. Теперь по этим сооружениям — низким стенам — бегали голые дети. Они искали, откуда было удобнее нырять; они поднимали руки и бросались вниз, их загорелые тела молнией прорезали поверхность воды. Слышны были их смех и крики. А за ними, на более высоком месте, показалась «Водер», она непомерно раздулась, потому что два ее паруса вспухли, как живот беременной женщины; они возвышались друг против друга, оплетя свои высокие мачты, заканчивающиеся металлическими шишками.
Жоржетта села: он шел к ней, вскоре он будет здесь, а люди на лодке отпустили шкоты, и паруса безвольно повисли.
Люди на «Водер» взяли шесты; а она держала в руке носовой платок, чтобы дать о себе знать Жозефу, как только она его увидит, — ведь обычно он стоял на носу лодки. Почему же он не объявляется? Его она не видела, зато видела, как его товарищи погружали в воду шесты и переходили с кормы на нос.
«Что с ним?» — думала она; «Водер» входила в порт.
Дети с криками плескались вокруг лодки, то цепляясь за ее борта, чтобы взобраться на нее, то карабкаясь на ялик; а они бегают, вскидывают вверх руки, тянут канаты, гремят цепями, бросают якорь; затем они сошли один за другим на берег; Жозеф был последний и шел как-то нехотя. Теперь наконец она его увидела. Он плелся позади всех, чуть подавшись вперед; на плечах — куртка, руки засунуты в карманы. Перед дверьми «Морячка» они остановились и позвали с собой его, но он отрицательно покачал головой. Она сидела не шелохнувшись и ждала его. И когда он подошел совсем близко, тогда только она поднялась; он стоял перед ней, держа руки по-прежнему в карманах и надвинув фуражку на глаза.
— А, это ты!
Она спросила:
— Где ты был?
Он подставил ей щеку и этим удовольствовался.
— О! Жозеф, — сказала она, — что с тобой?
— Ничего.
— Ты рассержен?
Он пожал плечами.
— Я не видела тебя в лодке, когда вы подходили. Ты был внизу?
— Я?
Он снова пожал плечами; они поднимались вверх и так как дорога была узкая, шли друг за другом.
Из кафе «Морячок» до них донеслись звуки механического пианино. Послышались смех, голоса: голоса мужчин, женский голос. Они поднимались по дороге меж низких стен, за которыми прятались ухоженные садики; солнце заливало их еще недостаточно щедро, и цветы еще не появились на длинных зеленых ветвях, а бутоны мальв укутывала бумага, и они были похожи на конфеты, которые бросают детям на свадьбах. Они молча шли вперед. На выступе, где располагалась церковь, они остановились.
— Знаешь, тут куда не сунешься, везде народ. Куда пойдем?
— Сам знаешь.
— Да? — сказал он.
Она удивилась его ответу, потому что у них уже было так заведено: когда они бывали вместе, они отправлялись в каштановый лесок, западнее дороги, там они никогда никого не встречали. Он все-таки направился в ту сторону. Они шли между домами, иногда кто-нибудь открывал ставни и, увидя их, посылал им
