Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
День кончался; можно уже было идти спать, если б не клиенты, но те не торопились: что с них взять — старики, они спят мало, да и дома своего у них нет. Они часами сидят за каким-нибудь недорогим напитком и молчат или несут всякую чушь; и потом, час официального закрытия еще не наступил и выставить их было нельзя.
Дадим-ка им понять, что мы предпочли бы видеть их пятки. Она зевает. Говорит Жозефу:
— А вам не хочется спать, нет?.. Вы же ходите на «Водер». В котором часу вы вышли?
— В девять.
— Ничего себе!
Она зевнула: папаша Пенже снова завел свое.
— Пятьсот франков.
Потом опять замолчал, уронив голову на впалую грудь.
Тогда Жозеф решил завязать разговор с новой официанткой, ни к чему не обязывающий разговор, то ли чтобы поближе познакомиться, а может, просто из любопытства.
— Вы сами-то откуда?
— Из Лиона.
— А! Большой город.
И вдруг неожиданно:
— Вы сказали, из Лиона?
И, подумав немного:
— Он именно оттуда и приехал.
— Кто?
Жозеф ответил не сразу. Это едет в повозке, которую тащит трактор. Оно круглое, но разбирается. Поднимают мачту, надежно закрепив ее в земле, и потом целая система канатов натягивает полотно. И он читал.
Это собирают, это разбирают, это то приходит, то уходит: белый медведь, горилла, танцовщица, ковбои на лошадях.
Он сказал:
— И везде моторы. Понимаете?
— Нет.
Он сказал:
— Вчера они были в Лозанне, но приехали из Лиона, это было написано над входом.
— А! — сказала она. — Это цирк.
— Вы не видели? Жаль!
Снова послышался голос Пенже:
— Кусок веревки и конец.
А она тогда сказала:
— Почему вы меня о нем спрашиваете, о цирке? Он колесит по округе. Вы хотите наняться?
— Возможно.
— В качестве кого? Шофера?
— Возможно.
Она рассмеялась.
Кто-то старым разбитым голосом затянул песню. Такие песни поют на шаландах, только ее начали с середины:
«.. бела, как луна
вверху над скалой.
Ах, если б я мог
пойти за луной...»
Потом, вероятно, пропустили строфу, потому что дальше пели так:
«И мертвый или живой
Я выйду вместе с тобой
На другой земли край,
Если земля кругла».
— Это песня, которую поют моряки, — сказал Жозеф. — Славная песня. Эй! Папаша Пенже, когда отчаливаете?
— Послезавтра.
— Тогда до послезавтра, — сказал Жозеф.
— О, что касается меня, — сказал папаша Пенже, — то это конец. Кусок веревки...?
IV
Итак, они отправились в плавание на «Водер» впятером и опять, во второй уже раз, в Лозанну, а на следующий день они вернулись, но Жозефа с ними не оказалось. Жозеф — савойский парень. Им говорили: «Где он?» Они отвечали: «Кто его знает. Он застрял где-то по пути».
Тапонье пошел за водой к источнику, находившемуся в четверти часа ходьбы от деревни по направлению к западу.
Он шел рядом со своим мулом, приговаривая: «Идем, идем! В чем дело, Жакоб?»
Дорога, надо сказать, была плохая, почти вся изрытая, но она шла по краю холма довольно ровно, то окаймленная высокими лозами винограда, которыми обвивают мертвые, лишенные коры ветви, так что куст похож на скелет, то укрываемая кроной густо растущих каштанов. Тапонье наполнял водой бочку и возвращался в деревню, а там продавал воду тем жителям, у которых она уже кончилась.
Он продавал не слишком дорого: по два су за ведро.
— Эй, Жакоб!
Тапонье говорит:
— Что с тобой? Мухи что ли заели, или настроение пропало?
Мул остановился. Тапонье шел впереди, он обернулся.
— Какого дьявола! Пошли!
Мул напрягается, постромки натягиваются, и все громоздкое сооружение вновь приводится в движение; бочка, вмещающая шестьсот литров, прикреплена с помощью веревки, натягиваемой ясеневой дугой, к старой расшатанной тележке для травы. Тележка позади Тапонье со скрипом наклоняется то в одну сторону, то в другую; люди видят, как она катится то в сторону озера, то в сторону горы, а жестяное ведро подпрыгивает и бренчит, стукаясь о колеса тележки.
Тапонье похлопывает о свои брюки прутом, выдернутым из живой изгороди.
Это славный человек, это прекрасный человек, хоть он и не бреется вот уже целую неделю и на впалых щеках лохматится седая борода, а рубашка грязная, шляпа из тростника раздавлена, и изо рта торчит глиняная трубка, вся пропитанная сивухой, это к тому же и счастливый человек, потому что вот уже три недели от клиентов отбоя нет, так что ему приходится делать до четырех ездок в день.
Ведро — два су. Доходно.
Но вдруг все кругом почернело, а тележка умолкла: прибыли в каштановый лес. Под этими каштанами яркий летний день превращается в сумрачный, ноябрьский. Под колесами мягкий настил, а вокруг из-за темноты — словно туман какой-то. Но вот снова в глаза бьет свет и вновь показывается лето, неожиданно входя через образовавшееся среди ветвей отверстие, чьи контуры оно раскрасило ярким золотом.
Камни с шумом вылетают из-под колес, которые давят на них своей тяжестью, тележка раскачивается, наклоняется, бочка наклоняется и раскачивается, струя воды выбрасывается из бочки; и вот Тапонье возвращается к людям; вода, привезенная снизу, приходится как нельзя более кстати; а гора делает вам сверху знак с помощью маленького облачка, которое она, словно платок, встряхивает своей дланью.
Из дома, что стоял на краю дороги, вышла женщина.
— Добрый день, — сказал Тапонье.
— Добрый день.
— Воды надо?
— Бог ты мой! Конечно надо.
— Сколько?
— Два ведра.
Это мать Жозефа, ее зовут Мария. Она крупная женщина с кустистыми, как усы, седыми бровями, которые нависают над живыми, глубоко посаженными глазами; голову она повязала красным платком, а пышная грудь, стиснутая корсажем из серой бумазеи, прячется под полосатым фартуком.
Она живет рядом с церковью, в первом от церкви доме; вот как раз сюда и прибыл Тапонье со своей бочкой, своей тележкой, своим мулом и, обхватив руками ведро, — со всей коммерцией, как он говорил, и коммерцией небесполезной, как он говорил; чему доказательство, говорил он, то, что Жакоб все толстеет.
Сзади в бочке было просверлено отверстие, закрывавшееся с помощью длинной деревянной пробки, и нужно было только нажать на нее; тогда Тапонье одной рукой подставлял ведро, а другой манипулировал, как Моисей, который добыл воду из скалы.
— Ну что? — говорил он, — а уж свежа-то как!
Кругом была такая сушь, что листья салата
