Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Потом им попадались играющие в шары; тогда они брали немного в сторону, чтобы быть подальше от церковной площади.
Каштановый лес так тенист, что под деревьями ничего больше не растет. Они садились прямо на землю, похожую на пыль и своими грубыми крупинками напоминающую сухую кофейную гущу, которая въедается в кожу рук. Но на крутом склоне встречались выступы с закругленными углами, они заменяли скамейки, и там можно было удобно устроиться. Листья каштанов и над вами, и под вами одновременно, а стволы — все в трещинах, как слишком поджаристая корка хлеба. И было чудесно.
— Я подумала, ты заболел.
— Да нет!
— Тогда между тобой и твоими приятелями что-то произошло?
— Да нет же!
Она села на теплую землю, он вытянулся на животе рядом с ней, подоткнув под себя куртку и положив подбородок на скрещенные руки. Он отвечает, но, возможно, двумя-тремя словами и ограничится. Странный народ мужчины: они не любят, чтобы им докучали вопросами. Однако ей не терпелось выспросить его: сердце понуждало ее к этому.
— Где ты был?
— Где? В Лозанне. Ну и что?
Она сказала:
— Ты снова туда отправишься?
— Конечно, послезавтра.
— Послезавтра?
— Как только разгрузят лодку.
— Значит, ты опять оставишь меня одну.
— Что поделаешь. Ремесло.
— Зачем ты только выбрал это ремесло!
— Понятно зачем. Это дает отдых.
— От чего?
Он промолчал.
Но тут его взгляд остановился на ней, он внимательно посмотрел на нее и сказал:
— Открой-ка рот.
— Для чего?
— Я хочу взглянуть на твои зубы. Что эта у тебя?
— О чем ты?
Речь шла о кривом зубе.
— Видишь, — сказал он. — С зубами у тебя не все в порядке.
Он взял руку Жоржетты и задержал ее в своих руках.
— И ногти у тебя сломаны.
— О Жозеф! — отвечала она. — Что ж ты хочешь, сад требует ухода.
Руки у нее изящные, маленькие, смуглые, но и впрямь чуть огрубевшие от земли и воды, потому что она много работает.
— А, — сказал он, — ты права. Ну, а это? — сказал он.
Немного отодвинув белый воротничок, он ткнул ее пальцем в шею, в то место, где она начинается.
Потому что бывают всякие пятна, наша природа не совершенна.
Ей так захотелось плакать. Губы у нее задрожали, как у кролика, когда он ест капустный лист.
— О Жозеф! — сказала она. — Ну что поделаешь? Разве я виновата?
— Ясное дело, не виновата, — сказал он. — Только… — сказал он.
И поднялся.
III
Все время после полудня «Морячок» был полон народу. Озеро стало розовым; только что прошел последний пароход.
На корме у него красовалось трехцветное знамя, другое, с белым крестом — на носу. Шуму от его колес было больше, чем днем; озеро внезапно опустело: чайки покинули его, они всегда покидают его в одно и то же время и куда-то улетают на ночь.
Вода была уже не розовая; она была зеленая, а постепенно стала черной. На другом берегу зажглось сразу множество огоньков, так что создалось впечатление будто там, по всему побережью поплыли по тихой воде светящиеся полосы.
Жозеф спустился по крутой тропинке.
Пожалуй, сейчас половина одиннадцатого. Сперва Жозеф проводил домой Жоржетту, а потом решил отправиться в кафе в надежде встретить там товарищей.
Он пришел на площадь. Там у озера, слабо освещенного светом, который исходил от кафе, он увидел прохаживающуюся под платанами женщину, казалось, всю в черном. Листья платанов сплошным покровом нависли над земляной площадкой, отгороженной от воды стеной.
Женщина повернулась к нему спиной, и Жозеф подумал: «Служанка». Он подошел к ней сзади.
— Мадмуазель Матильда.
Женщина обернулась.
— Я не Матильда.
Жозеф сказал:
— А-а! Извините...
И стал смотреть на нее, но ему было плохо видно. Однако достаточно для того, чтобы увидеть, что она на него тоже смотрела, словно бы для того, чтобы сказать: «Я вас не знаю». Да и он сам ее не знал, он только разглядел, что лицо у нее белое, а платье розовое.
— Вы новенькая? — спросил он.
— Да.
— А давно ВЫ здесь?
— Со вчерашнего утра.
— А как же Матильда?
— Она уехала.
— О! — сказал он. — Прошу прощения, но меня не было последние два-три дня...
И добавил:
— Действительно, вы выше ростом.
Но так как она молчала, он спросил:
— А товарищи мои здесь?
И повернулся к освещенной витрине «Морячка»; через приоткрытую дверь между двумя лавровыми деревьями в кадках можно было видеть двойной ряд пустых столов.
— Что, никого нет?
— Подите посмотрите сами, — сказала она, — там два каких-то старика.
В углу сидел папаша Пенже, а в другом углу — маленький человечек с седыми усами, перед обоими стояли полуштофы со светлой жидкостью, то есть со спиртным, и стопки, которые они, ничего не говоря, время от времени подносили ко рту.
Жозеф приподнял фуражку; папаша Пенже сказал ему: «Привет!» — и опять надолго замолчал.
Она пришла не скоро, она не торопилась — это было заметно. Она ступала небрежно и величественно. Она остановилась в нескольких шагах позади Жозефа, подождала еще минуту-другую и потом уж спросила:
— Что вам принести?
Это была новая официантка.
— Все равно что, — ответил Жозеф.
Она пожала плечами.
— Привет! — еще раз сказал Пенже. — Ты откуда?
— Я вижу, вы один, — сказал Жозеф, — а где остальные?
— Им хотелось спать, они, наверно, легли уже.
— Чашку кофе, — сказал Жозеф.
— Черного?
— Нет, с молоком.
На некоторое время все смолкло; внимание обращали на себя висевшие на стене поблекшие цветные портреты президента Лубера с широкой орденской лентой и президента Феликса Фора в черном, тоже с широкой орденской лентой. Рядом со стойкой притулилось старое механическое пианино; достаточно было опустить в специально сделанную щель два су, как из него вырывалась музыка, словно собака из конуры.
Жозеф отпил глоток кофе, кофе был теплый. Папаша Пенже спросил:
— Ты идешь обратно?
Жозеф сказал, что идет
— Ну и что дальше?
— Для меня, — сказал папаша Пенже, — дальше не будет ничего.
— Пятьсот франков, — сказал папаша Пенже, — я отложил пятьсот франков... Это все подлюга... В коробку… А теперь говорят, что лодку продадут. Ты будешь ходить на шаланде. А я, я уже не могу, слишком стар.
— В консервную банку, — продолжал Пенже, — мало того, я спрятал ее под каминным колпаком, там же все время дым, я думал, он помешает... Да где уж! Должен тебе сказать, что взяла моя дочь. Она подождала, пока огонь совсем не потух. Понимаешь, живу-то я один. И когда ухожу, в доме — никого. Пятьсот франков...
Официантка зевнула, прикрыв рот рукой, и подошла к стойке.
— Кусок веревки, — сказал папаша Пенже.
И надолго умолк.
