Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Кричат двое, мужчина и женщина.
Теперь они видят, что мужчина помогает женщине спускаться; он первым спрыгивает с выступов, потом бережно опускает ее.
Полоска ледника блестит на солнце, как струйка прозрачного меда; а позади этих двоих все опять погружается в безмолвие, неподвижность, сковывается ледяным холодом — смерть опять вступает в свои права.
— Оэ-оэ-оэ!..
Дер-бо-ранс... Это слово звучит у вас в ушах, навевая мягкую грусть, когда вы склоняетесь над обрывом, где ничего нет — пустота. И вы видите, что там только пустота.
Там, внизу — круглый год зима, мертвый сезон, и всюду, куда бы вы ни бросили взгляд — камни, камни, и камни.
И ничто не меняется здесь уже около двух сотен лет.
Лишь стадо овец забредет порой в эти пустынные места, соблазнившись пучками чахлой травы, пробившейся меж камней, и долго бродит здесь, как тень от облачка, перемещаясь с места на место. Когда стадо передвигается — его топот похож на шум сильного ливня. Когда тихо пасется — на шелест набегающих на берег волн тихим летним вечером. Кажется, неторопливая, старательная кисть раскрасила каменные глыбы вокруг в ярко-желтый, серый, во все оттенки зеленого цвета — это мох покрыл их; в щелях меж камней растет множество всяких растений: здесь и брусника, и черника, и барбарис с жесткими листьями и твердыми плодами, как бубенцы, тихо позвякивающими на ветру.
САВОЙСКИЙ ПАРЕНЬ
© ПЕРЕВОД Р. РОДИНА
I
Все послеполуденное время они разгружали «Водер», катя одну за другой тачки по доске, которая связывала лодку с берегом.
К пяти часам работу закончили. Пошли надеть куртки, так как работали полуголые. Спустились по лестнице, ведущей под мостик в некое подобие комнаты, где была треногая плита, поставленная на каменный очаг, где они ели, спали; снова поднялись по лестнице наверх со словами: «Ну как, пошли?»
Лодка, опять став легкой, почти вся была над водой и покачивалась на воде, как освободившаяся от бремени женщина.
Они тоже выполнили свою задачу, надо пойти выпить — теперь или никогда — ведь снова отправиться в плавание им предстояло лишь завтра утром.
Из разных кафе доносились звуки механического пианино. По другую сторону кучи камней и песку, вытянувшихся вдоль набережной, словно горная цепь, катили машины.
На подъездных путях ждали разгрузки темно-красные вагоны, с нарисованными на них белыми буквами, полные всевозможных товаров.
Большой Клериси, Дюбуло, Метраль, папаша Пенже, Жозеф Жаке — пятеро обутых в веревочные туфли мужчин, с сигаретами в зубах; они направлялись в кафе «Рыба», где обычно и выпивали.
Но, дойдя до портовой площади, они вдруг увидели, что Жозеф собирается свернуть налево.
— Ты куда? — спросили его.
— Так, пойду пройдусь.
— Значит, ты не идешь с нами?
Жозеф ничего не ответил и, повернувшись к ним спиной, пошел по улице, идущей вверх, в город, где только что начали загораться электрические лампочки. Некоторое время друзья следили за ним взглядом; Клериси пожал плечами. Они привыкли к странностям парня и к тому, что он всегда поступал по-своему. Так что они не препятствовали ему. Он же вскоре потерялся среди прохожих, которых в этот час предостаточно, — одни поднимаются вверх по улице, другие спускаются, — и под двумя рядами деревьев, между которыми на некотором расстоянии друг от друга светились фиолетовые луны, образуется двойной поток людей в том и другом направлении.
Он засунул руки в карманы и то погружается в темноту под деревьями, то выныривает на свет, потом опять погружается во тьму.
У него перед глазами стоял его дом; это с другой стороны озера, немного вверх по отношению к дебаркадеру. Рядом с дебаркадером — небольшой порт, где размещаются лодки.
Там, с другой стороны озера, их бывало иногда так много, что они касались друг дружки бортами, получалась беспрерывная палуба, словно танцплощадка; теперь все кончено.
Он думал: «Конец. Все меняется».
Он шел, вытянув вперед шею; дорога идет все вверх, как она долга. Он шел, расталкивая прохожих, и думал: «Почему же все меняется?»
Рядом с портом располагалось кафе (вот о чем были его мысли) под названием «У морячка». Название выведено желтыми буквами на синем фоне. А где может быть Жоржетта? У себя, она ждет меня.
«У себя» — это очень высоко, выше, чем церковь, выше, чем каштаны, там, где начинается гора, и если бы не сплошные ограды садов, отделяющие вас от нее, можно было бы снизу увидеть ее дом, это по другую сторону воды протяженностью в четыре-пять лье, по другую сторону этой голубой глади, которую пропарывают носом лодки, идя вперед и возвращаясь назад.
И завтра она будет там, ведь она ждет меня, а дальше что?
Вот он каков, ему быстро все приедается.
Он скрутил еще одну цигарку и зажег ее, прикрыв ладонями. «Куда это я бреду?» — думал он. Кто знает. Просто хочется двигаться, и все.
Нет смысла менять направление, так проще всего; он так и делает, и вот он у подножия откоса, еще более крутого, чем подъем улицы, и перерезанного в середине лестницей. Он поднимается по лестнице, потом по другой, зажатой между двумя зданиями, возвышающимися справа и слева.
Так дошел он до площади, посреди которой торчала старая церковь и где бегали трамваи, непрестанно звонившие, потому что водители ударяли пятками по куску металла, закрепленного в полу, в передней части трамвая, а когда трамвай приходил на конечный пункт, они клали эту штуковину к себе в карман.
Жозеф и Жоржетта, ибо ее звали Жоржетта, вот уже больше года как были помолвлены и вскоре собирались пожениться; и это все. Чего ждать от жизни?
Он и сам не знал; он пересек площадь, и вдруг начался спуск. Потому что постройки располагаются на холмах; город весь то вздыбливается, то проваливается. Вы то опускаетесь, то поднимаетесь, то опять опускаетесь. Он углубился в узкую мощеную улочку, которая увела его на другую площадь, расположенную еще ниже, и оттуда новая узкая мощеная улочка перелилась в другой склон. Жозеф очутился у старого источника, где стояла, держа в руках весы, каменная женщина с завязанными глазами; и тут все стало меняться и в реальной жизни, потому что прохожие, которых становилось все больше, шли все в одном направлении.
Ее звали Жоржетта Боркар, таково было имя его невесты.
Он заметил, что окружавшие его люди идут группами: отец, мать, дети, или мужчина и женщина, или парень и девушка, и они устремляются все к
