Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Он покачал головой.
— Только не их. А вы? Не смогли бы вы сходить позвать кого-нибудь, пока я буду собираться?
Она вернулась с Фолонье и Метрайе; таким образом их стало четверо. От Рэва дома Анзевуи не было видно. Нужно было дойти до поворота, чтобы его увидеть; но сегодня они его не увидели. Свет, указывавший на его местонахождение, походил на выцветший флажок обходчика, который тот то поднимает, то опускает, сейчас он был свернут и опущен. Снег и тот потерял свою окраску, и только внизу тьмы расплылось тусклое световое пятно, которое обычно сопутствует театральному занавесу, когда его отодвигают. На дворе та самая, последняя ночь, они идут, их четверо, и вот наконец они у двери Анзевуи, входят в дом; до сих пор они были в ночи, но теперь они оказались в еще более полной ночи.
— Черт возьми! — сказал Метрайе, — куда-то дел спички.
— У меня есть, — сказал Фолонье.
Они стояли в дверях. Фолонье чиркнул спичкой и протянул руку вперед. Но слабое голубое пламя не осветило комнаты, и последующее более сильное тоже ничему не помогло.
— Ах ты, господи, — сказала Бригитта, — надо бы принести свечу. Она должна стоять на камине, — он пользовался только ею одной.
— Иду, — откликнулся Фолонье.
Он снова чиркнул спичкой, подождал.
Наполняющая комнату тишина была чем-то вещественным, что мешало продвигаться вперед. Бригитта в конце концов присоединилась к Фолонье. Спичка погасла; они наткнулись на стол, потом увидели его, Бригитта сказала! «Это здесь». Она держала Фолонье за полу куртки: зажгли свечу, она осветила их обоих.
— А что я вам говорила?
Подняв свечу, Фолонье обернулся к товарищам, которые стояли в дверях, а теперь подошли; Бригитта, крепко сжав руки, повернулась к креслу, которое обрисовалось в темноте.
Она трижды осенила себя крестным знамением.
В кресле лежал папаша Анзевуи, он был мертв, а казалось, будто спит, — так гаснет лампа, когда в ней кончается масло; не бьет больше фонтан, когда иссякает питавший его источник, замолкает колокол, когда его перестают приводить в движение. Ладони у него были повернуты вверх, книга выскользнула из рук и упала с колен, голова склонилась набок, лица не было видно, только волосы и борода выделялись белым пятном, похожим на белое плато на вершине гор, где зима длится круглый год.
— Ну так что?
Это произнес Фолонье. Он не мог долго молчать.
— Ну так что? Он же был старый, он свое отжил, чего ж вы хотите? И никому не был в тягость. Нужно обрядить его, пока он еще теплый. — Так говорил Фолонье.
Он поставил свечу на стол.
— И не только он, но и мы, мы тоже, — говорила Бригитта. — О, потише, потише! — говорила она, видя, как Фолонье и Метрайе берутся за тело, чтоб отнести его на кровать; а папаша Рэва и не подумал сдвинуться с места, но все заметили, что у него дрожит челюсть. — Потише, пожалуйста, куда вы его несете?
— Кровать-то тут имеется? — спросил Фолонье.
— Да она не застлана, — говорила старуха, — последнее время он и не ложился в постель, ему было трудно дышать. Погодите, я приведу ее в порядок.
Она принялась за дело, приговаривая: «Посветите-ка»; в углу комнаты, куда направилась Бригитта, и впрямь стояла старая еловая кровать, представлявшая собой каркас с матрацем и одеялами. Подушка была без наволочки, матрац — без простыни. Но она старательно пригладила рукой соломенный тюфяк и положила в надлежащее место подушку; а они тогда уж перенесли на кровать Анзевуи, они — это Сиприен и Фолонье.
— Он весит не больше, чем Арлета, — сказал Фолонье, — и хлопот с ним меньше; а вообще-то один другого стоит...
Они поместили Анзевуи на матрац; Бригитта сложила ему на груди руки, рот ему закрыли, повязав вокруг головы платок, затем старуха сказала: «Пойду схожу за святой водой и четками», на что тут же откликнулся Рэва: «Яс вами!»
И был таков.
Бригитта вернулась и стала хлопотать около покойника, чтобы устроить все так, как того требует обычай, пока усопший не покинет нас навсегда: она зажгла свет, край стола застелила чистой скатертью, сама пристроилась возле кровати.
Она качала головой:
— Он предупреждал меня, говорил: «Я уйду одновременно с ним».
— Ба!
— Так что он все видел, он не ошибся.
— Нет, ошибся, — возразил Фолонье. — Он себя принял за солнце.
— Тише, что такое вы говорите! — воскликнула Бригитта.
Тут со стула поднялся Метрайе.
— Ты, никак, нас покидаешь? — спросил Фолонье.
— Да, мне надо уйти; я вам кое-кого пришлю.
— Я еще немного побуду здесь.
— Я останусь сколько будет нужно, — сказала Бригитта. — Только, Сиприен, — сказала она, — поглядите, горит ли все еще моя лампа.
В эту ночь она проснулась в пять утра, потому что, хотя небо и покрыто тучами в эту пору, в апреле рано начинает светать. Она пошевелила одной ногой, пошевелила другой. И не переставала шевелить до тех пор, пока Огюстен наконец не сказал: «Что там у тебя?» — но сам продолжал спать. «Не знаю, жажда одолела, пойду на кухню выпью воды». И соскользнула с кровати. Лампы она не зажгла. Шаги у нее легкие, осторожные. Она вышла из дому. Ее окружали снег и ночь, но дорога была не долга, так что вскоре она увидела огонек в окнах комнаты Жанны Эмери. И когда она оказалась под окнами Жанны, ей осталось только произнести: «Жанна, это я».
— Который теперь час? Они скоро придут, — сказала Изабелла.
— О, время еще есть, — отвечала Жанна.
— Ты готова?
— Да.
— А мой костюм?
— Вот он.
На кровати лежали рядышком юбка и корсаж Изабеллы. «Только, — сказала Жанна, — боюсь, ты замерзнешь, костюм слишком легок».
— Ничего, — сказала Изабелла, — у меня есть шаль.
Она встала перед зеркалом, а Жанна приблизила к ней электрическую лампочку, которая висела на гвозде.
— Мне не хватило материи, — сказала Жанна.
— Неважно, украшения выручат.
Она стояла перед зеркалом, подняв руки и смеясь. Ее смех журчал, как бегущая вода, а зубки были похожи на белые камушки, что глядят со дна ручья.
— Жмет немного!
— Погоди, — сказала Жанна Эмери.
Жанна обеими руками тянула за края кофты.
— Она не так сидит как надо, к тому же ты округлилась. Вырез великоват.
— Ну и что, ведь весна на дворе. Куда ты дела мои бусы? А мои серьги?
Бусы были словно красный порез на ее смуглой коже, а в ушах словно алели две капли крови.
Наклонив немного зеркало, она оглядела себя всю, с головы до ног; ножки у нее в громоздких башмаках на шипах совсем крохотные.
Она еще раз взглянула на себя:
