Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

— И знаешь что, если не станешь упрямиться, твоя дочь... Да, твоя дочь вернется.

Арлета встрепенулся:

— Адриенна?

— Ты ведь не хочешь, чтобы она увидела тебя в таком состоянии?

— А где она?

— Не противься.

— Вор! — сказал Арлета.

И опять упал на стол; но Фолонье и хозяин кафе подхватили его под мышки. Им открыли дверь. Дым стремился выскользнуть наружу, но это ему не удавалось, потому что в то же самое время туман норовил проскользнуть внутрь. Между туманом и дымом завязалась схватка: кто кого одолеет, так что над людьми, склонившимися к полу, образовалось нечто вроде свода; кто-то произнес (было очень темно): «Фонарь надо бы». Пошли за фонарем. К счастью, его нашли. Без него не было бы видно дороги. Арлета стонал. Впереди шел фонарь, за ним те, кто держал Арлета за ноги, а за ними — кто держал под мышки; Арлета провис, так что его хребет вытирал землю, покрытую ледяной коркой, а кое-где лед перемешался с землей, но никто этого не замечал; временами Арлета пытался отбиваться, потом отказывался от своих попыток высвободиться и начинал стенать; а они говорили: «Еще немного», продвигаясь вперед следом за бледным пятном, которое отбрасывал фонарь. Огни в домах потушили, и домов не было видно. Фолонье говорил: «Ну как?» Ему отвечали: «Порядок». Но в какой-то момент что-то нарушилось и Арлета очутился на земле. Он лежал не шевелясь, словно умер.

Они смеялись, фонарь приблизился; они говорили: «Хорошо, смерть легкая».

— Уже скоро, — сказал Фолонье.

Фонарь взял вправо. «Погляди, открыто ли там».

Фонарь вдруг исчез, но зато услышали, как кто-то сказал: «Да, открыто».

— Посвети-ка давай, а то не знаешь, куда ногу поставить.

Они наткнулись на какие-то камни, потом увидели поперек дороги две старые ступеньки, покрытые коркой смешанного с землей льда и оттого скользкие, попытались поставить Арлета на ноги, но безуспешно.

С трудом миновали дверь на кухню; обычно покойников не вносят в дом, а выносят оттуда, а тут — как раз наоборот.

С грехом пополам пересекли комнату, — так она была загромождена. Пришлось отшвыривать ногой разные предметы, валявшиеся на полу; вот и кровать, которую узнали благодаря деревянным спинкам, между коими лежал ворох грязных тряпок — лоскуты простыней и остатки одеяла.

Было около десяти вечера; она не могла понять, почему Огюстен, ее муж, все никак не возвращается. Он покинул ее после ужина — отправился навестить своих родителей; дом был рядом. Для них, для детей, построили, когда они поженились, небольшой домик, — как раз для двоих; новехонький: старикам подходит жить среди старых вещей, молодым — среди новых. Она недоумевала: «Что он там делает?» Когда она оставалась одна, ей это быстро надоедало. На что такая красота, как у нее, если нет поблизости сердец, которые она могла бы покорить, и голосов, которые возвестили бы об этом миру? Несколько часов после полудня она провела с Жанной Эмери, встретила кое-кого из знакомых, поболтала с ними и посмеялась, как обычно, а сейчас — никого. И когда стрелка будильника, водруженного на полочку над камином, украшенную вырезанным из бумаги розовым кружевом, зашла за цифру X, она не выдержала и поднялась.

Она застала всех троих сидящими в кухне, в кухне этого старого дома: Огюстена, его отца, его мать.

Все трое молчали.

Старики, отец и мать, выглядели неважно. Они отвыкли говорить, это стало для них так естественно; кровь у них была уже холодной да, к тому же, начнешь говорить, а что сказать — неизвестно. На столе лежала газета, но ни отец, ни мать не читали ее, и это тоже стало их естеством, потому что оба они здорово устали за свою жизнь, но Огюстен? Он тоже ничего не говорил и не читал; вот так они и сидели все трое и молчали, а когда она толкнула дверь, все трое одновременно повернулись к ней — три одинаково изможденных лица: Огюстен казался таким же старым, как и его родители.

— Сидите?..

Они не ответили, они сейчас были, как Арлета только что.

— Вы знаете, который теперь час?

— По правде сказать… — молвил папаша Антид.

А мамаша Антид подняла одну из своих рук, сложенных на коленях, и уронила ее, словно говоря: «Эка важность! Разве думаешь о времени, когда знаешь, что время имеет свой конец?»

Изабелла, взяла Огюстена за руку и сказала: «Ты идешь?»

— А где Жан? — спросила она.

— О! — отвечала мамаша Антид, — он уже давно лег. Он беззаботный, молодой. Не то что мы...

Изабелла, казалось, не слышала старуху. Огюстен молча повиновался и последовал за женой; он протягивал в темноте руку и спрашивал: «Эй, ты где?» Она же, она открыла дверь в их маленький домик, и перед ними простерлась полоса света, падавшего от лампы, словно на ступеньки крыльца бросили ковер.

Теперь они были в окружении родственников, которые смотрели на них со всех стен; сержант артиллерии скрестил на груди руки, чтобы они смогли оценить позумент на рукавах. Кровать поместили так высоко, что влезать на нее приходилось подставляя стул. На кровати лежало прекрасное кружевное покрывало гранатового цвета. Кровать — по старой моде, все постельные принадлежности — по новой: молодость, — что тут скажешь.

— Огюстен...

Она легла рядом с ним, потушила лампу; больше ничего не было видно, ничего не слышно, нигде в пустом, молчаливом мире. Они выбрались из него и перенеслись в другой мир, принадлежащий только им. Она закрыла двери, все до единой. «Я все закрыла, Огюстен, — сказала она, — мы у себя, у себя дома, только мы — больше никого».

Она и вправду говорит ему или это она сама с собой разговаривает? — есть много способов говорить.

Надо попробовать еще раз, последний; и она ему говорит, — своей стопой, которая ищет его стопу, своей нетерпеливой рукой, своим страждущим телом; а он как будто не понимает.

Он повернулся к стене; она громко зовет его:

— Огюстен! Эй, Огюстен... Ты не спишь, — говорит она. — Так слушай, я у тебя хотела спросить об одной вещи: «Ты пойдешь со мной?»

Он даже головы не повернул.

— Куда это?

— Наверх, в горы.

И опять он молчит.

А она:

— О, Огюстен! Ты что, немой? Может, ты меня не слышишь? Как будто я говорю тебе с вершины горы, а ты стоишь внизу. Или как будто я кричу тебе с одного берега реки, а ты стоишь на другом. Неужели мы так далеко друг от друга, но ведь мы рядом. Огюстен, чего ты молчишь, ты пойдешь со мной?

— Когда это?

Она считает в