Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

мою старую кожу, а потом да исполнится Твоя воля, Тебе все решать, ибо Ты видишь, что я не сопротивляюсь, не протестую, не отбиваюсь, не спорю. Пламя лампы не потухнет, пока Ты не явишься и не войдешь тихо в каждый дом, сперва в один, потом в другой, а потом наступит и мой черед».

Бригитта закрыла глаза, потом открыла; настало время идти к мессе. Она закуталась в шаль, повязала на голову платок из черной шерсти, взяла требник и одновременно, выдвинув ящик, прихватила еще несколько небольших твердых предметов, завернутых, каждый по отдельности, в газету, положила их в карман. Она не могла ходить быстро и вышла из дому загодя, а потому на дороге никого, кроме нее, не оказалось. Дорога лежала чистая, утоптанная: снег уже давно не шел. И даже когда снег не тает, он оседает все больше и больше под ногами пешеходов и снежный настил становится все тоньше, а так как народ без конца снует туда-сюда и приносит на подошвах башмаков много грязи, так что дорога становится шероховатой, то отпадает надобность и в бахилах, которые старушки из боязни поскользнуться обычно надевают на туфли. Итак, в это воскресенье, как и во все другие, служили мессу; и как и в другие воскресенья жители Верхнего Сен-Мартена присутствовали на ней; в этот день ничего не произошло, и даже жители тутошнего Сен-Мартена оставались ненадолго у дверей церкви, чтобы перекинуться парой слов, торопилась только одна Бригитта, у которой в кармане лежали четыре маленьких пакета и которая направлялась через всю деревню к дому своей сестры.

— Глянь-ка, — молвила ее сестра, — что это тебя привело ко мне?

— Я пришла поздороваться с вами.

— Ну так оставайся с нами обедать. Давненько мы не виделись.

— Не могу.

— Почему это ты не можешь?

— Мне нужно еще прибраться в доме.

— Ба! — сказала сестра, — что там прибирать, ты ведь одна живешь.

— Речь не обо мне... Я говорю о доме Анзевуи.

— Это старик с травами?

— Да.

— Как он себя чувствует?

— Так себе... Но я не вижу детей, — сказала Бригитта.

— Они еще не вернулись.

— А! — сказала Бригитта.

— Хотя вот и они, как всегда вдвоем.

В дом входили две довольно крупные девушки.

Бригитта достала из кармана два пакета из четырех.

— Я принесла вам, — сказала Бригитта, — небольшой… небольшой подарок. И для той, и для другой.

Это всех удивило: Бригитта была бедна. Подарки? Что бы это могло значить?

— Поди сходи за братьями. Они, наверное, в кафе. Скажи им, что пришла тетя Бригитта.

Эти слова были обращены к старшей девочке, та вышла и через несколько минут вернулась в сопровождении двух юношей лет двадцати.

Бригитта и им дала по маленькому пакету. «Можно взглянуть?» — спросили они.

В пакете оказалась пятифранковая монета.

«О! Большое спасибо!» — говорили они. «Это сувенир», — отвечала она. Ребята весело смеялись: «Невозможно было лучше придумать. Сегодня как раз собираются члены «Общества стрелков». Мы не хотели туда идти...»

— Они оба проходят военную службу, — говорила мать, — и оба стрелки...

— Мы не хотели туда идти, потому что придется выпивать, а это стоит денег... Но теперь все в порядке… Большое спасибо.

XII

Надо сказать, зима в том году до самого конца была такая, что, казалось, правы те, кто поверил Анзевуи. Он говорил: «Дело в том, что солнце занедужило. У него нет больше сил, чтобы бороться с туманом». И еще: «Каждый день оно опускается все ниже и все заметнее уменьшается в размерах, оно остывает и скукоживается, но пока ничего никому не говорите, чтоб не испугать людей до времени».

Поэтому Бригитта и не сказала ничего. А он кашлял, окруженный своими растениями, и те, кто знал, в чем дело, качали головами: «Да, он прав».

Ведь даже в разгар зимы, даже в тех деревнях, где солнце не показывается целый день, небо обычно такое чистое, а сияние снега такое яркое, что любо-дорого смотреть. Даже здесь, где не видят солнца в течение полугода, его присутствие ощущают: оно недалеко, за горами, и как привет от себя шлет вам свои краски — бледно-розовую, светло-желтую, рыжую, которые оно тонким пером наносит на окрест лежащие скалы. Снег на крышах — будто только что подсиненное белье; на скатах крыш он как груда простынь, свернутых вчетверо и являющих взору свою плотность и непомерную толщину; когда снега становится слишком много, куски его отламываются и падают, шлепаясь о землю, словно созревший плод. На острых верхушках деревянных строений снег — будто белая шапочка из шерсти ягненка. Воздух неподвижен и одновременно оживлен каким-то подспудным движением; его не вдыхаешь, его пьешь. Он прозрачнее горного хрусталя, все в нем видно настолько далеко, насколько хватает глаз; он не затуманивает предметы, не затеняет их, а напротив, делает четкими и приближает, как если бы вы смотрели на них сквозь стекла очков. И временами солнце, по- прежнему спрятанное от ваших глаз, вдруг озаряет своим светом горы, всю их цепь, расположенную полукружьем над долиной, — так бывает, когда к охапке стружек поднесут горящую спичку. Горы отчетливо видны, и в то время, как вы остаетесь в тени, они полыхают ярким пламенем; вернее их вершины, развернувшие свой строй в небе, разных форм, разной окраски, — треугольные, квадратные, округлые, со множеством скатов и те, что похожи на саблю, устремленную вверх, те, что вздымаются уединенно, отложившись от основного массива, подобные колоннам, подобные башням, подобные стволу дерева; заостренные и с выветрившейся верхушкой, вытоптанные, как бы срезанные; подобные снопу зрелой пшеницы; прозрачные, словно они из затвердевшего воздуха, словно несколько слоев воздуха положили один на другой; похожие на мороженое, которое обсосал малыш; но чем ближе к подножью, тем чаще на склонах полосы тени перемежаются с полосами света, перечеркнутыми внизу пунктиром лесных вершин. Все в пространстве простирается далеко до самого горизонта, и все прослеживается взглядом вплоть до самого неба: даже легкий, как дымок крохотного паровоза, снежный пух, который взметнул на гребне промчавшийся по нему лыжник. Но стоит спуститься ночи, стоит всему погаснуть, как на черном небе появляется столько светящихся точек, сколько было искр на белоснежной земле.

Этой зимой снег лежал серый, небо низко нависло над землей, все окутано печалью; в последние дни, казалось, свет стал еще слабее, хотя бы в то воскресенье, когда после полудня объявился Жюльен Рэва.

— В чем дело? — спросил он. — Отец потребовал, чтобы я приехал.

— Да так, ерунда, — отвечал Фолонье... — Но в конце концов для тебя же лучше. Ты отдохнешь.

Рэва спрашивали:

— А там у вас какая