Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
— Так достаточно света, ты сможешь работать?
— Лучше не надо!
Это был кусок голубого альпага, красиво отливавшего серебром, когда его перебирали в руках.
— Я спросила у Огюстена, не написать ли Антаматтешу, чтобы он прислал еще материи, и представь себе, он не захотел. Это с ним впервые.
— А что случилось?
Изабелла коснулась пальцем лба, потом губ.
— Об этом лучше не говорить, это все глупости. Но что ты хочешь? У него в голове только все дрова и дрова. Сегодня утром он опять отправился в лес вместе с Жаном...
— Не беда, — сказала Жанна, — устроимся как- нибудь. Сначала измерим, сколько пойдет на юбку, а затем станет видно, сколько останется на лиф.
— Ах, это просто смешно, — говорила Изабелла, — он никогда ни в чем мне не отказывал. А я-то уж знаю, как взяться за дело. Я ему сказала: «Это на весну. Ведь скоро будет весна, Огюстен». Он пожал плечами. Он спал с лица; их таких в деревне пять или шесть с осунувшимися лицами, ты знаешь почему. Но я не отставала от него: «Ты разве не считаешь, что мы, женщины, должны взяться за дело, это приободрит природу». А он мне: «Молчи, ты сама не знаешь, что говоришь». А я ему: «Огюстен, слышишь? Ну подойди ко мне». И потом говорю: «Что, все еще нет?» Для начала я поцеловала его в кончик носа, рассчитывая, что он скажет «да» и все будет хорошо, но этого «да» не последовало... Тем хуже!..
Жанна взяла сантиметр. Изабелла сняла корсаж. В комнате стало так светло, как будто солнце уже вернулось. Казалось, весна пришла двумя месяцами раньше.
— О! — промолвила Жанна Эмери, — у тебя не только лицо... У тебя не только лицо золотистое. Как это тебе удается, ты что-нибудь делаешь для этого?
— Да ничего я не делаю, — отвечала Изабелла.
— Восемьдесят семь.
Это была длина юбки.
— Ты хочешь покороче, а?
— Конечно... В короткой удобнее танцевать...
Жанна записывала цифры в записную книжку. Шестьдесят девять. Окружность талии.
— Скажи какая она у тебя тонкая.
Но Изабелла вздохнула:
— Что поделаешь? Это не моя вина. Это он слишком ленивый и неловкий. Вот уже восемь месяцев, — слышишь? — ну да, восемь месяцев, как мы женаты. Я твержу Огюстену: «Дети должны являться на свет летом, когда хорошая погода, тогда она пойдет им на пользу..» Так вот, ребенок не явится на свет раньше будущей зимы, если вообще явится, а, может, его и никогда не будет. Жанна, я же сказала тебе: «Делай покороче».
Они были подружками, хотя Жанна была немного старше Изабеллы, а у друзей нет друг от друга секретов.
— Сшей мне юбку как для девушки, и можно опять начать ходить на танцы.
— С кем?
— А с тем, кто захочет. Ты пойдешь, Жанна?
— Постой, — говорила Жанна, — дай мне измерить материю.
— Там три с половиной метра.
— Погоди-ка: раз, два, три; не совсем... На юбку пойдет два с половиной… Даже метра целиком не останется...
Она ходила со своей клеенчатой лентой вокруг Изабеллы, которая фырчала: «Холодно же!», приставляла ее к ней от затылка к плечу, от плеча к запястью.
— А ты не худенькая! — говорила Жанна. — Мне не из чего будет делать ворот.
— Ну и не делай!
— Как же это можно, что люди скажут?
— У меня много косынок, никто ничего и не заметит, — говорила Изабелла. — О, у меня много всякой нсячины; это еще от тех времен, когда мы были только жених и невеста, когда он мне еще дарил подарки, мы тогда ходили вместе на ярмарку.
Она спустилась по лестнице, а потом поднялась с маленькой коробкой в руках, усыпанной ракушками, — те, что покрупнее, приклеены на крышке, а помельче — с боку; у коробочки была позолоченная застежка. И замок.
— Это тоже еще от тех времен, когда мы были женихом и невестой.
В коробке лежали свернутые вчетверо шелковые носовые платки, золотая брошь, сережки, коралловое колье, булавки для волос, медные гребешки.
— Как видишь, тут полно всякой всячины, то было славное времечко, но оно еще вернется, это славное время, а если само не захочет, мы его вернем... Слушай, Жанна, начинай кроить юбку, а с остальным как-нибудь устроимся. Когда я смогу его примерить?
— Воскресенье после полудня, устраивает?
— У тебя?
— Можно и у меня.
— Да, лучше у тебя, — говорила Изабелла, — я предпочитаю, чтобы он ничего не знал.
Она примерила перед зеркалом свои платочки: в зеркале сияло солнце. Зеркало вбирало в себя великолепие ее красок и отбрасывало их на нее и вокруг нее: краски абрикоса, муската в конце лета. Она повязывала вокруг шеи эти шелковые квадратики, свернутые по диагонали; они были с бахромой, с ворсом, сквозь бахрому просвечивала ее кожа.
И Жанна Эмери сказала:
— Что ты делаешь с волосами, что они у тебя так блестят?
— Мою их с содой.
— А после?
— Сушу перед огнем.
«Вобью еще один гвоздь, но это последний. И после уж больше не шевельнусь», — думала Бригитта.
Она еще раз поменяла масло в лампе, сняла нагар с фитиля и снова села; и, сидя так, она думала: «Когда настанет час, я буду готова, но как это все будет?»
На деревню по-прежнему давила тьма; нигде, ни внутри дома, ни снаружи не было слышно ни малейшего шума; она соединила кисти рук, опустила их в складку юбки между ног, уронила на грудь голову, сосредоточилась на самой себе, чтобы внутри ее тоже была тишина. «Там, где сейчас на горе все сияет, не будет больше ничего. В три дня. Я не двигаюсь. Там в хорошую погоду было зелено, там были желтые, розовые краски, а потом вокруг делалось так, словно вдруг охапку дров подкинули в огонь: теперь будет серо, серое станет сгущаться все больше, больше. Я не двигаюсь. Я постигаю».
«Я зажгла огонь, у меня есть полная бутылка масла, и я могу спокойно ждать, когда наступит ночь; но для меня ночь не будет совсем черной и не наступит вдруг: ведь у меня есть зажженная лампа, и огонь в ней будет гореть до тех пор, пока существую я».
«Анзевуи сказал, что будет холодно, и чем дальше, тем холоднее, но у меня есть огонь, он будет гореть до тех пор, пока меня совсем не покинут силы и я не смогу протянуть руку».
«До тех пор, пока не перестанет стучать мое сердце, до тех пор, пока не остынет кровь, согревающая
