Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Они подталкивали друг друга локтями под столом.
— Ну вы знаете, какие в церкви... Так вот, у нее вырастут крылья, она будет словно ангел... Она узнает вас издалека, сверху. Она спустится сверху к вам...
— Красно-серая, как трясогузка, — перебил один из шутников.
— Желто-красно-зеленая, как щегленок, — подхватил другой.
А третий добавил:
— Черно-серая, как сорока.
Но тут они увидели, что по щекам папаши Арлета медленно скатились две крупные слезы, — так истекает соком ствол персикового дерева.
Он молчал, он даже не шевелился, и только катились по щекам две крупные слезы, прокладывая себе путь в складках шероховатой, задубевшей кожи.
X
Папаша Рэва позвал жену.
Он сидел перед неким подобием бюро, стоявшим в спальне, у которого откидная крышка служила пюпитром; он попросил жену сесть рядом.
— Слушай, — сказал папаша Рэва, — неизвестно, что может случиться, давай-ка приведем в порядок свои дела. Прежде всего надо написать Жюльену, чтобы он вернулся.
Жюльен работал на виноградниках.
— Напиши ему, чтобы он взял что ли отпуск на несколько дней. Потому как, — продолжал Рэва, — я предпочитаю, чтобы он был с нами, ежели что случится.
Папаша Рэва неважно выглядел, хотя с коленом у него все и обошлось. Он был грузен, цвет лица — землистый, щеки дряблые, не выбритые.
— Ах, бедная моя женушка! — продолжал он, — и потрудились же мы с тобой. Летними утрами вставали чуть свет, а ложились позднехонько, по пятнадцать часов вкалывали, — подумать только; и сколько мы башмаков истоптали, сколько раз сбегали отсюда в город, сколько раз спустились в виноградники. И вот теперь, когда можно бы начать пожинать плоды трудов своих… А, да что там!
Она с удивлением глядела на него, тоже грузная и бледная, никогда не слышавшая, чтобы он так долго говорил; он откинул крышку бюро и продолжал:
— Решено, ты сейчас же напишешь Жюльену. У нас, конечно, есть еще дочь, Альфонсина, но она замужем и должна оставаться вместе с мужем… Мы будем здесь вчетвером, вместе, что касается остального, то тут все в порядке... Я разделил деньги на три части.
Он выдвинул ящик и извлек оттуда три пакета, перевязанных веревочкой, на каждом он написал имя одного из сыновей или дочери.
— Я каждому выделил его долю... Правосудию нет надобности в это вмешиваться... Что касается дома и земель, то тут тоже все в порядке.
Он достал из ящика желтый конверт, на котором начертал: «Последние распоряжения».
— Ты будешь знать, что надо делать, если я уйду от вас первым.
— Но ведь, — пробормотала она, — мы все вместе уйдем или...
Она замялась.
— Или никто отсюда не уйдет... Это ведь не то же самое, как когда бываешь болен... Слушай, Дени, ты веришь в это?
— Даже и не знаю. Ты запаслась провиантом?
— О, — сказала она, — конечно. Масла хватит на три месяца, сыра — на полгода... Хлеба я велела испечь столько, чтобы его хватило на неделю. У нас еще три окорока, шестьдесят штук сосисок, двадцать пять колбас. Восемнадцать кило сахару...
Она подумала и добавила:
— Добрый мешок поленты, потом еще сено для скота, у нас хватит до июля...
— Хорошо, — сказал он, — ведь мы не сможем больше ходить туда-сюда.
— То есть как?
— Ну, мы же не сможем больше выйти из дому.
— Почему?
— Потому что будет все время ночь и настанут холода.
— Да кто это сказал?..
— Анзевуи, кто же... Видишь ли, до нынешней поры день сменял ночь, так что могло быть темно, но зато потом становилось светло, а будет все время только ночь, ночь и ночь, и сперва будет восемь градусов ниже нуля, затем пятнадцать, затем двадцать... Дров у тебя достаточно?
— Ты же сам знаешь, — сказала она. — Ума не приложу, куда их дальше девать. Возле каждой стены лежит целая груда..
— Знать бы только, что они действительно пригодятся. Ими полны оба сарая.
— Надо бы положить еще и на кухне: так вернее… И потом, приготовь нам всем теплую одежду, все, что может послужить нам как одежда, по мере надобности мы будем прибавлять к одной вещи другую.
Он немного поразмыслил, потом сказал:
— Я думаю, это все.
Не было еще и двух часов, а они уже зажгли лампу, а ведь комната выходила на юг. Так они сидели друг подле друга, все уже было переговорено, и матушка Рэва молча смотрела, как дрожат на откинутой деревянной крышке, где переплетались жилки, образуя затейливые пучки, крупные руки мужа с дряблой, очень бледной кожей. Почему она у него такая белая?
В кухню кто-то вошел. Первым движением Рэва было закрыть бюро, но он подумал, что это, должно быть, Люсьен, и позвал:
— Люсьен!
Люсьен отворил дверь и с изумлением смотрел на отца и на мать, сидящих у бюро под зажженной лампой.
— Я приводил в порядок дела, — пояснил отец, — на случай если... Ну, да ты сам знаешь...
А Люсьен:
— Нет, я ничего не знаю.
— Да впрочем, это и неважно... Я определил каждому его долю. Тут три пакета. Твой, твоего брата, твоей сестры. Я уже показал матери, где они будут храниться. Но может... твоя мать... в общем, надо всегда иметь в виду разные осложнения. И если твоя мать... Ну, одним словом, ты будешь в курсе. Видишь тут...
Он показал ему пакеты. И молвил: «Это вот твой... На каждом написано имя владельца...»
Рэва запер ящик.
— А чем ты сейчас занят?
— Чиню борону.
— Это не к спеху, — сказал Рэва. — Пойди лучше наруби дров.
А он, он думал сейчас о другом.
«У нас будут деньги, отец богаче, чем я думал. Он никогда не говорил мне, чем владеет, но я видел конверт. . Надо поскорее сообщить об этом Габриэли».
Он захватил с собой топор, но по дороге спрятал его в лесу возле дерева и побежал в Нижний Сен-Мартен.
Недалеко от деревни Люсьен встретил какого-то мальчугана и, дав ему десять сантимов, спросил:
— Ты знаешь, где живет Габриэль Дюссекс?. Так вот, скажи ей, что я жду ее здесь, но смотри, никому больше не говори. Если выполнишь поручение как следует, получишь еще десять сантимов.
Мальчик понесся что было мочи. А Люсьен все повторял про себя: «Однако это был толстый пакет. Что же в нем такое было? Денежные
