Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
— А кому?
— Доброму боженьке.
— А!
— Да, потому что он приказывает солнцу. Если он захочет, он заставит солнце вернуться, и он, конечно, захочет. Ведь правда?
На Метрайе вдруг снизошла благодать, тело у него стало легким, он спросил себя: «О чем это я думал? Из головы вон. Всему виной плохая погода и Анзевуи, да еще, что сидишь целый день без дела. Это все наветы женщин: они так уж устроены — верят всяким россказням, да выдумки стариков, потому что они недужные..»
— Само собой, — сказала Изабелла.
Она громко хохотала, запрокинув назад голову; подбородок у нее трясся, как зоб у голубя. Он ведь смотрел на нее снизу вверх. Он отправился восвояси и как раз проходил мимо ее дома. Она стояла на пороге, и он оказался ниже ее, на тропинке.
Она рассмеялась, потому что на вопрос: «Откуда вы идете?» он ответил: «От Анзевуи».
— Да, конечно, это все россказни старух; однако, не хотите ли зайти на минутку, чтобы обогреться. Я одна: муж ушел, мой сумасшедший старикан.
— Куда ушел?
— Пошел за дровами, следуя примеру Бригитты; он сказал мне: «Она права, прозорливая женщина!» И отбыл вместе с Жаном, прихватив с собой салазки, чтобы было в чем везти.
Метрайе вошел. До чего славно! В доме горела печка. Хозяйство тут налажено, и все по последней моде. Все новое, и дом новый. Стены из лиственницы отлакированы и блестят, сучки на дереве, как глаза человека, а прожилки — как вены на руке. Изабелла зажгла электрическую лампочку, подвешенную над столом и прикрытую абажуром из розовой в мелкую складочку бумаги.
— Как он все-таки глуп, мой бедный муж, мой Огюстен. Но он не хочет ничего слышать. На все отвечает: «Неизвестно».
— А Жан?
— О, он только посмеивается, но он очень добрый. И потом, видите ли, он младший; понимаете, это не то что старший. Они уже шесть раз сходили туда и обратно.
И добавила:
— Вы непременно должны отведать моего вина; а они скоро придут.
Изабелла спустилась в погреб, чтобы наполнить бутыль из белого стекла, благодаря которому был виден цвет вина, а этот цвет быстро узнается. Метрайе ткнул пальцем в бутыль и сказал:
— Да, сразу видать, — солнце... Можно сказать, что оно уже вернулось.
Для начала надо наглядеться на вино; потом он поднял глаза на Изабеллу.
— На вас тоже приятно глядеть. И как хорошо, что вы его для нас сберегли.
— О, — сказала она, — все дело в том, что я люблю его...
— Да, вы хорошо сделали, и как приятно видеть его снова перед собой, а иначе можно совсем потерять надежду.
Он смотрел на Изабеллу.
— Вы прямо-таки вбираете в себя солнце, — сказал он, — а я вот нет. Вас оно золотит, а меня обжигает.
— Может, это потому, что одних оно любит, а других нет.
— Что касается меня, то я или делаюсь серый, как булыжник, или красный, как рак. У меня кожа трескается, как земля в садах. А вы словно спелый плод и такая же округлая; меня солнце сушит, выпивает. И однако, — говорил Метрайе, — ей-богу же, уж оно- то должно меня знать, солнце-то, я ведь все время кручусь у него на виду, среди скал на снегу да на льду и без всякого там зонтика; но, может, вы и правы, может, оно, и впрямь, выбирает...
— Вот-вот, — говорит Изабелла, — мы, женщины, работаем на лугу, ворошим сено, орудуем граблями и вилами. Вокруг нас всюду зелень, — говорит она, — кузнечики прыгают; оно глядит на нас из-за елок. О, оно далеко не со всеми любезно... Я, например, никого из себя не изображаю; оно говорит: «А! Это ты?», а я ему: «Да, это я». И подставляю ему спину; тогда оно приходит, щекочет мне руки, плечи, спину, чтобы сказать, что оно здесь...
Она присела на стол и бросила, глядя на Метрайе сверху вниз:
— Мы от него ничего не требуем, а берем только то, что оно нам дает, — поэтому оно и желает нам добра.
— А нам оно, может, и впрямь желает зла, — сказал Метрайе.
Когда она говорила, зубы у нее приоткрывались и блестели при свете лампы, кончиком языка она все время облизывала губы и сидела, опустив голову, как маленькая застенчивая девочка.
— Поэтому вы и испугались. О, не вы один; но теперь-то вы не боитесь, а? Со мной можно ничего не бояться... Ваше здоровье, Метрайе!..
Одной рукой она опиралась на стол, а в другой держала стакан, она подняла его.
— Ведь скоро все кончится, и скоро все узнают, как быть дальше; и эти несчастные тоже.
— Какие несчастные?
— Ну Дени Рэва, его жена, Бригитта, Жюстина Эмонэ, Моран, Ламон.
И добавила:
— И Огюстен... Потом еще Арлета; этот все пьет и пьет.
— Значит, есть на что.
— Еще бы! Он продал свое последнее поле Фолонье.
— О, этот Фолонье хват.
— Пройдоха он, — сказала Изабелла, — ведь он приобрел поле за полцены, понимаете; а этого несчастного каждый вечер уносят домой: он говорит, что должен спешить, чтоб не оставить денег...
— Кому?
— Дьяволу, — сказала она, —...и что он едва успевает. А Пралон не говорит «нет».
Но тут на нее напал смех.
— Не надо делать детей, если не можешь их сберечь. О чем вы думаете, Метрайе?
И вдруг:
— Не надо жениться, если не умеешь...
И вдруг замолчала и снова примостилась на столе под лампой с розовым абажуром, демонстрируя по очереди то свой прекрасный затылок, свой весь в голубых бликах шиньон, то округлость своей бархатистой щеки, то выглядывающий из-под века краешек глаза, словно смоченный маслом.
— Однако он очень ее любил (она говорила теперь об Арлета), только он не умел любить как следует. А надо уметь. Но нам, женщинам, может быть, и не такая любовь нужна, не такого рода любовь. А он не знал. Она немного старше меня, тремя — четырьмя годами. Как вы думаете, Метрайе, сколько мне лет?
Ладошки лежат плашмя на столе, под лампой; вечер, но близится ночь, впрочем, она уже давно на дворе.
— Мне нет и девятнадцати; возможно, я слишком рано вышла замуж. Огюстену двадцать три, он на четыре года старше. Он точно такого же возраста, что и дочь Арлета. О! Я очень хорошо ее помню, ее зовут Адриенна; мы были еще совсем детьми, а она уже взрослая девушка, и она говорила нам: «Как скучно!» А мы ей: «Почему?» — «♦Потому что тут не хватает простора», Слушайте, Метрайе, вы человек рассудительный, вы тоже считаете, что тут недостает
