Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

головы, и сильная, высокая, слышите, что я говорю? А поступь какая... Не видали?» Одни девушки смеялись, другие отворачивались, пожимая плечами, но винные пары все больше разогревали его, он тыкался во все карманы своими черными ручищами, искал трубку, никак не мог найти и вскорости забывал о ней, но потом, вспомнив, начинал сердиться и снова искал ее; к счастью, Фолонье был человеком доброго нрава, он следил за Арлета, рассчитывался за него; около двух часов дня он взял его за руку и вывел на улицу.

Им повезло. Снова повстречался грузовичок, который доставил их к подножию горы по другую сторону долины, потом их еще немного подвезли; до Нижнего Сен-Мартена оставалось полдороги — час ходьбы; Фолонье по-прежнему держал Арлета за руку и то подталкивал его вперед, то не давал уйти вбок, — Арлета только что не падал. И говорил, говорил без умолку... Сокрушался из-за поля, корил себя: зачем продал, потом мысль его перескакивала на другое, — он думал о дочери, потом вдруг, обращаясь к соснам, окаймляющим дорогу, жаловался: «Одинок я!» Потом держал речь перед воронами и заключал ее словами: «Я совсем один в этой жизни». А теперь и не понять было, кому он адресовал свои ламентации, поскольку вороны улетели в лес, в самую чащобу. Да, невеселая штука жизнь, — говорил он, — к счастью, грядет ее конец. Добрый день, — говорил он кому-то, но так как день клонился к закату, он говорил: «Здравствуйте, лампы».

Ибо то там, то сям вдалеке, в Нижнем Сен-Мартене начинали зажигаться лампочки. «А вы что такое? — говорил он. — Скоро и вы потухнете, вот так, все, исчезнете, так же, как и мы».

— Помолчи, — сказал Фолонье, — мы почти дошли.

— Вор! — закричал на него Арлета.

И запричитал:

«О, если б это было возможно, чтоб тут рядом была она, а не ты, такой безобразный, такой толстый и неуклюжий. Если б только она вернулась! Я бы пошел ей навстречу, она бы прошла полдороги, а полдороги я; ее узнаешь издалека по тому, как она держит голову».

— Ну вот и пришли, — сказал Фолонье.

Арлета заплакал; он снял с шеи женский чулок: ему стало жарко.

Но при виде постоялого двора рассмеялся, а потом снова заплакал. Стоя у двери, он начал сзывать народ (в Нижнем Сен-Мартене наступил вечер), он говорил: «Идите, все идите, я плачу. У меня есть деньги, у меня их много. А между тем неизвестно, сколько все еще продлится. Фолонье, ты где? Представляете, он обокрал меня... Мое поле теперь у него, какое это чудесное поле...»

Ему дали войти. «Кто-то хочет мне возразить? Самое лучшее поле в наших краях, большое, ничем не разделенное, и расположено хорошо, возле самой деревни; на нем раньше всех созревает пшеница, слышите? И сколько же он мне за него дал? Эй, жулик, ты где?»

Стал собираться народ, он приглашал:

— Входите, я плачу за всех. Эй, Фолонье!

Но Фолонье словно ветром сдуло, это рассмешило Арлета.

И чтобы ему поверили, он вытащил из кармана все деньги, какие у него были, около девятисот франков в мелких купюрах, так что бумажек оказалось много.

Он держал их в кулаке и приглашал:

— Смелее, входите, осталось всего две недели. Сколько вас? Сосчитайтесь! Эй, хозяин, десять литров!..

Приближалась полночь, хозяин, собиравшийся уже закрывать свое заведение, вышел в конюшню, и там, стукнув по ногам корову и ударив в живот мула, он расчистил местечко для Арлета, и тот улегся между мулом и коровой.

VIII

А Метрайе в это время думал: «Мне не в чем себя упрекнуть». Теперь, когда отец умер, его мозг сверлила одна мысль: «Анзевуи сглазил старика. Но я немедленно пойду к Анзевуи, и пусть он мне скажет, что и как».

Спустя немного времени после полудня он отправился в путь. По дороге ему встретилась Бригитта, как раз возвращавшаяся домой.

— Куда путь держишь? — спросила она его.

Он промолчал.

Когда он поравнялся с ней, она сказала:

— Не мучь себя, Метрайе, все хорошо... Но и его не мучь, слышишь, он уже дряхлый. Я только что подмела у него, и сейчас он сидит под своими растениями. Ты потише там.

Метрайе не слушал ее. Он толкнул дверь, вошел. В камине полыхал огонь. Анзевуи сидел, как обычно, в соломенном кресле, подложив под спину старую подушку; его голова клонилась под своей тяжестью, борода касалась колен.

— Тебе чего?

— Мне нужно было повидаться с вами.

— А в чем дело?

— Мне нужно с вами поговорить.

— Ну что ж, — сказал Анзевуи, — садись.

Он кашлянул.

Растения были привязаны за корни к потолочным балкам и висели, как летучие мыши, головами вниз.

Перед Анзевуи стоял стол, на нем лежала книга, она была завернута в пергаментную бумагу с красными прожилками, как раньше завертывали мыло, которым стирали белье в ручье.

Метрайе сказал:

— Вот что. Это вы виноваты.

— В чем?

— Да как же, — сказал Метрайе, — вы пришли, и он умер.

— А ты думаешь, — сказал Анзевуи, — ты не умрешь?

Метрайе помолчал немного, ему нужно было обдумать слова старика, потом проговорил:

— Но если бы вы не пришли, он, может, и не умер бы. Они все говорили, что вы вылечите его, Рэва сказал, что вы ему вылечили колено..«

— Он повиновался.

— О! — сказал Метрайе, — я знаю, старик был уже очень слаб, и врач ничего уже не мог поделать, но люди говорили, что вы ученее всех врачей. И вот, вместо того, чтобы поставить его на ноги, вы уложили его навсегда.

— Это было предначертано.

— Но, папаша Антуан, как же так? Они считают, что вы сможете остановить бег луны и потушить звезды и что солнце никогда больше не взойдет; вот я и спросил себя: если вам подвластны светила, то тем более вы можете влиять на судьбу людей и можете исцелить их или погубить.

Анзевуи сказал:

— Моей воли тут нет. Так начертано в книге.

Он кашлянул. И снова опустил голову, и борода заструилась по груди, как вода, стекающая под слабым напором по шиферной крыше.

— Я только повинуюсь. Я лишь читаю то, что написано. Я увидел, что твой отец отжил свое. Он был словно человек, уцепившийся за куст, чтобы его не унес поток воды; я сказал ему: «Брось все».

На его лице играли отсветы пламени, вокруг глаз залегали тени, подобные воде в выбоине камня.

Метрайе ничего больше не говорил; Анзевуи тоже молчал. Но вот он кашлянул. Метрайе встрепенулся:

— А все дело в том, что я был там.

— Где?

— На горе, на Гран-Десю.

— Для чего?

— Поглядеть,