Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Сиприен молчал.
Рэва пошел за Анзевуи. Тот сначала отнекивался, но Рэва сказал ему: «Покажите, на что вы способны... Как-никак вы мне вылечили колено, а со стариком, один бог знает, что с ним, но вы-то найдете, где коренится недуг, так подите же, взгляните».
На что Анзевуи отвечал:
— Слишком далеко это, мне стало трудно ходить.
— Да ведь дорога туда хорошая, Бригитта позаботилась об этом, а я теперь крепко стою на ногах. Вам нужно только надеть пальто.
На гвозде висела старая пелерина, которую Рэва набросил на плечи старика, и толстый шерстяной шарф, которым Рэва обвязал ему шею. Анзевуи склонился над своей палкой. Теперь с одной стороны его поддерживала палка, а с другой Рэва; опершись одной рукой на толстый крючковатый ствол, другую он просунул под мышку Рэва. С их помощью он сделал шаг, потом еще, — тьма была непроглядная. Он ставил перед собой одну ногу, останавливался, потом другую. Рэва предупреждал его: «Тут вот осторожнее, тут кочка, а тут можете шагать уверенно», не было видно ни зги, и они не взяли с собой чем посветить. Правда, в этот вечер светились все окна в деревне — прямо перед ними и чуть ниже, так что они могли видеть, хоть и не очень отчетливо, валики снега, окаймлявшие дорогу, и медленно продвигаться по ней; Анзевуи временами вздыхал и покашливал, а Рэва приговаривал: «Еще немножко, уже близко... И знаете, он человек-то уж больно хороший и вот-вот ослепнет совсем; жаль, если на него все напасти нападут разом. Осторожно! Вот сюда ставьте ногу, я поддержу вас... И, по-моему, он вашего возраста... Да вот теперь еще этот удар... Он пытался встать с кровати и вдруг упал навзничь...»
Они вынуждены были подниматься в комнату больного вдвоем, один Анзевуи не одолел бы лестницы. Попросили всех выйти, к изголовью кровати придвинули кресло и предложили Анзевуи сесть. Он откинулся назад, прислонился к спинке кресла, а палку поставил меж колен. Из-под большой фетровой шляпы с обтрепанными краями, которую он не снял, свисали ему на плечи две длинные белые пряди волос, а борода доходила ему до живота. Своими маленькими серыми глазками Анзевуи смотрел на старого Метрайе. Он смотрел на него долго и не шевелился, у него лишь слегка дрожали руки и подрагивала лежащая на груди белая борода, и вдруг сказал:
— Мартен!.. Мартен, ты узнаешь меня?
Но больной по-прежнему лежал недвижим; Анзевуи снова начал пристально разглядывать его, покачивая головой, потом проговорил:
— Я знаю, что это такое, Мартен; тебе осталось только уйти.
И тут тело больного внезапно обмякло, — так бывает, когда на обледеневшую землю подует теплый ветер; руки его чуть приподнялись, рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, нижняя челюсть медленно поползла вниз, и все увидели, что Метрайе мертв.
Один за другим пришли старики односельчане попрощаться с Метрайе, их было всего трое-четверо. В мастерской столяра слышались удары молотка.
Они теснились в дверях, смотрели на кровать, спрашивали:
— Мартен Метрайе, это ты?
Потом подходили к столу, брали освященную веточку лиственницы и, стоя у кровати, где лежал покойник, говорили:
— До свидания, Мартен Метрайе, счастливого тебе пути! Ты честно прожил жизнь, Мартен Метрайе...
И, взглянув на него еще раз, отходили. На него надели выходной костюм — черный. Надели выходную рубашку — белую рубашку, повязали выходной галстук — из шелка; в руки, скрещенные на груди, вложили распятие, они были как два маленьких свертка с жесткими и длинными предметами, обернутыми в газетную бумагу.
— Ты был хорошим товарищем.
И еще:
— А помнишь, как ты стрелял в день твоего заступника… Да, теперь все кончено, Метрайе. Но ничего, — успокаивали его старики, — тебе, можно сказать, повезло. Ты умер своей смертью, умер когда захотел...
Столяр вбил последний гвоздь, и начал красить гроб в черный цвет. На следующее утро похоронная процессия отправилась в Нижний Сен-Мартен, где возле церкви было кладбище. Как и накануне, стоял лютый холод; снег жалобно постанывал под ногами, как больной ребенок. Дорога была расчищена, по краям ее местами снежные валы достигали метра, иногда она суживалась, тогда носилки поднимали над головой и черный ящик начинал раскачиваться и был похож среди пенящегося снега на небольшую лодку посреди небольшого моря.
Не затем ли они тебя так несли, Метрайе, чтобы еще раз показать тебе оттуда твой край, показать, как он велик и красив? Не затем ли, чтобы ты увидел его с высоты, как видят его птицы, которые парят в воздухе распластав крылья, а под ними простирается бездонная лазурь? Но никто ничего не видел, по-прежнему ничего не видел. Земля на кладбище так промерзла, что пришлось в ожидании, пока ее разроют, пристроить гроб у кучи снега, в который воткнули крест.
VII
«Вбила еще один гвоздь, — теперь их пятнадцать».
Снова воскресенье; Фолонье сказал про себя: «Завтра отправимся в дорогу: надо пойти к Арлета, узнать, не переменилось ли у него чего».
Когда-то дом Арлета был самым красивым в деревне. В то время у него водились деньжата и дочь была при нем и росла ему на счастье; Арлета и был счастлив. Он перекрасил ставни на окнах, а когда Адриенне исполнилось семнадцать лет, он наново переделал кухню. На всех окнах висели перехваченные красным шнуром белые, чистые и хорошо отутюженные занавески, всякий день весело трещали дрова в камине, над трубой вился голубоватый дымок, который устремлялся вверх к лазоревым небесам.
«Сегодня все не так, — думает Фолонье, глядя на повисшие на петлях ставни, — стекла на втором этаже разбиты. Раньше там жила она, теперь ее нет, и все изменилось. Снег перед домом не расчищен, дорожки нет». Приходилось пробираться по глубокому снегу, в котором оставленные следы образовали что-то вроде тропинки. «Да, все меняется», — думает Фолонье. Он стучит, никто не откликается, а он рассчитывал, что на стук отзовутся; постучав еще раз для очистки совести, он, больше не церемонясь, с силой нажал на ручку двери. Арлета был дома. Из-за темноты его сперва было плохо видно, но через некоторое время уже могли различить белое пятно — его лицо, медленно повернувшееся в сторону Фолонье; на огромном столе, за которым сидел Арлета в шляпе, ибо огонь в камине не горел, стояла бутылка молодого вина и стакан, а также множество грязной кухонной посуды.
Фолонье, по-видимому, хорошо знал этот дом. Он подошел к Арлета.
— Так, я вижу, ты
