Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
На полу загустело немного крови: старик, падая, опрокинулся навзничь; и немного крови вылилось на подушку, когда его положили на кровать.
— Ну как вы, отец, — говорил Метрайе, — как вы? Отвечайте же, отец, это я, вы меня слышите?
Тисьер между тем открыл окно и звал на помощь, потом опрометью бросился прочь. Тут стал понемножку собираться народ. Людей пришло даже больше, чем было нужно. Пришла вся деревня. Только и слышно было: «Что такое?» — «Что-то со старым Метрайе?» — «Что с ним стряслось?» — «Кровоизлияние, он упал с кровати». А женщины советовали: «Надо поставить ему пиявки за ухом». — «Но где их взять?» — «Пусть выпьет чего-нибудь теплого». — «Да ему невозможно открыть рот». — «Надо вызвать врача».
На том и порешили, но врач мог отправиться в дорогу только на следующее утро.
Полдороги он проехал в своем автомобиле, а остальную половину — на муле, которого выслали ему навстречу. Мула вел под уздцы деверь Изабеллы Жан Антид. Он крепко зажал уздечку в кулаке, возле удил, и ему приходилось то перешагивать через кучу снега, наметенную ветром, то скользить по корке льда, за которую не могли уцепиться даже железные шипы его сабо.
Наконец к одиннадцати часам они добрались до цели. Папаша Метрайе всю ночь пролежал неподвижно, над ним бдела Бригитта, ее сменяли другие женщины. Врача и Жана увидели издалека. Мул был как будто без ног. Паренек, сопровождавший его, тоже был будто без ног — укороченный. А у мула брюхо словно раздулось. Оно почти касалось наметов (слово, придуманное для обозначения снежных сугробов, наметенных ветром). Ветер как будто прохаживался с лопатой, и казалось, что в иных местах поработал целый отряд людей, полностью засыпав канавы внизу откосов. Но вдруг человек и животное снова вырастали, вытягивались, увеличивались, вновь обретали свой первоначальный вид, — это там, где дорога была подметена ветром, — обретали свой рост; мул, врач и рядом с ними Жан, у которого лицо было необычно темного цвета; когда Жан говорил, он размахивал руками, указывая то на деревню, видневшуюся вдали, то на какие-то предметы в тумане, которых не было видно, но которые существовали, а сейчас больше не существуют, и которые скоро вновь появятся, не теперь, так позже; наверху справа, наверху прямо перед ними, там, где в хорошую погоду сверкает белая вершина, там, где в хорошую погоду виднеются черные точки, кои перемещаются на фоне стены скал, а стена эта то розовая, то серая и блестит на солнце, как стекло, а когда на землю опускается вечер, она словно из золота. Но сегодня ничего не видать; только их самих заприметили издалека ребятишки, с нетерпением поджидавшие путников и бросившиеся бежать сломя голову к дому Метрайе с криками: «Идут! Идут!»
Папаша Метрайе лежал неподвижно. Не было ли проклятия на нем? В комнате остались только Сиприен и Бригитта.
Кто-то входит, тяжелые башмаки с шипами стучат по лестнице. Кто-то входит: это врач, совсем еще юный; старик недвижим. Сиприен рассказывает, как все произошло.
Врач взял Метрайе за руку у запястья, достал часы. Старик недвижим. Вокруг рта у него немного пены, как у старых, плохо ухоженных мулов; из уст вырывается равномерный хрип, похожий на звук рубанка. Врач пожал плечами. И сказал: «Теплая вода найдется?»
— Он уже ничего и не видел, — говорил Сиприен. — Сколько ему лет?
— Семьдесят пять.
— Попробуем промыть ему рот.
Он открыл свой саквояж; Бригитта пошла на кухню за водой; он капнул немного темноватой жидкости в стакан.
— Мне нужна ложка, столовая ложка.
И, обращаясь к Сиприену:
— Вы поможете мне.
Они попытались посадить больного на кровати; он бессознательно противился этому, противилось все его тело, напрягая остатки воли, его суставы не поддавались; удалось лишь слегка наклонить тело папаши Метрайе, подложив ему под плечи подушку. Старик по-прежнему оставался недвижим. Его полуприкрытые глаза не смотрели на людей, суетившихся рядом; немного нагнувшись, можно было увидеть под веками, что глаза больного такие же серые, как и его кожа. Его глаза не видели вас, вообще никого не видели, не видели ничего из окружавших предметов; врач говорил: «В конце концов, он ведь не страдает, это уже хорошо...» и пытался открыть старику рот черенком ложки, стараясь протиснуть его меж беззубых десен, одновременно он говорил Сиприену:
— Я делаю это, чтобы облегчить ему дыхание. Поддержите голову, вот так.
Но черенок гнулся, а челюсти оставались крепко сжатыми; все, что смог сделать врач, это намочить кусок тряпки, вытереть больному губы и, обвязав ее вокруг пальца, протереть ему нёбо; снова выступила пена, а звук рубанка стал отчетливее, словно столяр с новыми силами взялся за работу.
— Попытаюсь все-таки сделать ему укол... Положите ему на лоб холодную тряпку, а другую тряпицу, смоченную в подогретом уксусе, оберните вокруг щиколоток. Надо попробовать все. Утром позвоните мне домой, если еще будет такая необходимость...
Слышен был шум голосов собравшихся перед домом соседей, которые тихо переговаривались между собой. А в комнате, где лежал больной и где горела сине-желтым пламенем спиртовка, было тихо. Вся деревня пришла сюда: каждому надо было посоветоваться с врачом относительно своего недуга; и это одна из причин, почему в горах врачи соглашаются на столь долгие путешествия, а без этого они впустую потратили бы целый день: дороги-то здесь и долги и трудны.
Врач убрал шприц и сказал:
— Подождем, никогда не знаешь... В общем, звоните и не падайте духом...
Он пожал Сиприену руку и направился к выходу. Но тут его остановила Жюстина Эмонэ.
— О, господин доктор, прямо и не знаю, что делать: с моим малышом что-то неладно.
Потом подошел Рэва посоветоваться насчет колена.
А тот, наверху, не шевелился. По-прежнему не шевелился. Из груди по-прежнему вырывался равномерный хрип, — такой звук издает червь, подтачивающий дерево. Настал вечер, люди расходились по своим домам, шум растекался, становился слабым, похожим на пение сверчка в плохую погоду.
Рэва поднялся в комнату старика, отвел Сиприена в сторону.
— Знаешь, врач смотрел мое колено... И как ты думаешь, что он сказал? Что оно в порядке. Был приступ суставного ревматизма. А кто его вылечил, а? Если хочешь, можно послать за ним.
Сиприен покачал головой.
— Он приносит несчастье, — сказал Сиприен.
— Тогда что же ты собираешься делать?
— Почем я знаю.
— Ты же видишь, отец не сегодня завтра богу душу отдаст, чем ты рискуешь?
— О, конечно, — вмешалась оказавшаяся тут же Бригитта. — Он ведь ученый, он видит, чего
