Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Она тихонько провела своей ногой по его ноге, потерлась бедром о его бедро, а когда он повернулся к ней спиной, припала к нему жаркой грудью.
— О безумец, — говорила она. — Постой, не шевелись, — шептала она ему.
И, обхватив его обеими руками, ласкала его тело.
— Это все из-за Анзевуи, да? Так вот, если солнце, слышишь? Если солнце не вернется больше, знаешь, что мы будем делать? Знаешь, что мы с тобой будем делать? Мы ляжем в постель, и нам не будет холодно.
Она грела дыханием его затылок и понемногу поворачивала его к себе, так что в конце концов он повернулся к ней лицом.
— А Знаешь, что мы будем делать потом? — Она стала искать губами его рот и, делая вид, что не может его найти, шептала:
— Да где же ты, Огюстен? О, — шептала она, — это не ты. Это твой подбородок, колючий... А это, это что? Это твой нос, это тоже не ты. Ну скажи мне, знаешь, что мы будем делать потом?.. Двигаться ведь больше не нужно будет или, вернее, нужно, но только самую малость. Слышишь, Огюстен, если солнце не вернется больше... Так вот, мы будем вместе… мы будем вместе тут... Мы не будем ничего видеть, не будем ничего слышать, не будем ничего знать, и нас будет только двое, — ведь это так хорошо, когда только ты и я.
Слов больше не было; в это время на чердаке вышла из своей норки и стала скрестись мышь; потом что-то упало, потом как будто начали катать орехи, но все это не помешало Огюстену спустя несколько минут подняться и быстро одеться.
А между тем, на следующий день или дня два спустя Сиприен Метрайе беседовал у себя на кухне с Тисьером. Шел первый послеполуденный час; они сидели на кухне, папаша Метрайе поднялся в свою комнату, чтобы немного вздремнуть. Зимой в горах работы мало, так что лучше спать, чем ничего не делать. Все утро Метрайе рубил дрова, а старик собирал их и складывал в поленницу возле стены, — хороших глаз для такой работы не требуется, достаточно рук. Старик наклонялся, шарил вокруг себя, наткнувшись на полено, подбирал его и, согнувши руку в локте, клал его в этот изгиб, как кладут младенца. Старому Метрайе хотелось доказать, что и он на что-то годится. Наконец, настал полдень.
С бутылкой виноградной водки они устроились на кухне, то есть прямо под комнатой папаши Метрайе. Сиприен поставил между собой и приятелем табурет, а на него водрузил бутыль и два стакана; во рту они держали трубки и время от времени затягивались, ощущая приятное тепло в ногах, разговаривали о том о сем, а иногда сидели и молчали. В окно за одной крышей было видно еще одну — и всё. Со своими двумя скатами каждая из них представляла собой узкий деревянный треугольник черного цвета, но над ними громоздились как бы два огромных белых снопа толщиной в полметра. Два огромных, наполовину наполненных мешка с перьями, словно сверкающие белизной перины, с той только особенностью, что они открывались взору в срезе и на этом срезе различные их слои отделялись друг от друга полосой более темного цвета, более насыщенной, более плотной снежной прослойкой. Белым подушкам противостоял серый купол неба, и это сочетание холодного с серым было особенно печально.
Вдруг Тисьер поднял голову и, не глядя на Метрайе, произнес:
— Слушай...
И затем:
— Ты никогда не рассказывал мне, что с тобой приключилось.
— Когда?
— Ну когда ходили тебя разыскивать, ты знаешь. — О! Я бы и сам вернулся...
Они не смотрели друг на друга: Тисьер покуривал трубку и глядел в огонь, а Метрайе, поставив локти на колени и подавшись всем телом вперед, рассматривал свои ноги.
— Сам?
— Ты же видел, мы были недалеко друг от друга.
— Да, но где ты все-таки был без нас?
— Ну хорошо, — отвечал Метрайе, — я был в самых недрах...
— Было темно.
— Ну и что из того? — сказал Метрайе.
Слова с трудом давались ему; он отвечал с натугой, как бы нехотя. Однако Тисьер, казалось, решил разузнать все подробно, молчание приятеля его не обескуражило, он не сдавался:
— Я, ей-богу, очень волновался: эти «недра», темень. Мы шли по твоим следам, и у нас был один светоч: ты.
Сиприен поднялся, вынул изо рта трубку.
— Разве я не знаю горы так же хорошо, как ты?
— Я и не думал это утверждать, — сказал Тисьер, — но только как вышло, что ты не нашел своих следов на обратном пути?
Они были друзьями, они всегда вместе охотились; и тут Метрайе снова уронил голову на грудь, поняв, что Тисьера не так-то легко обмануть. Он сказал: «Ты не пьешь».
Он наполнил пустые стаканы. Выпили; подогретая водка была хороша. Глоток этой ароматной жидкости — и приятное тепло спускается по желобу внутрь живота, а по другому желобу поднимается к голове и размораживает мысли, которые вас тяготят.
И Метрайе решился.
— Видишь ли, я добрался до Гран-Десю.
— До Гран-Десю?!
— Да.
— Но зачем? И тебе это оказалось по силам?
— Вполне. А почему бы мне это было не по силам? И потом. Помнишь, что сказал Анзевуи? Ну так вот, на меня это нагнало такую тоску, что я отправился на поиски солнца. Ты же не захотел пойти со мной. Оказалось, что ты не прав, Тисьер; нет, я не сержусь на тебя, все забыто. Но, ей-богу, если б ты там был, мы, может, подстрелили бы серну, хотя в двадцати шагах от себя я уже ничего не различал. Но нас было бы двое. И ты, ты тоже увидел бы.
— Что?
— Ну что, — ответил Метрайе, — отсеченную голову — это все, что мне удалось увидеть.
— Отсеченную голову?
— Ну да, черт возьми, мы все живем в тумане, и, возможно, даже лучше, если мы так и будем жить, до тех пор, пока... Потому как, что касается меня, то меня здорово ударило. Я выронил ружье. Хотел пойти разыскать его и скатился...
Но тут послышался какой-то треск в комнате над ними и почти тотчас же шум падающего тела.
Мужчины бросились к лестнице и мигом взобрались по ней наверх.
Папаша Метрайе лежал на полу, рядом с кроватью. В углах губ выступила пена, глаза сильно побелели.
Они взяли его один под руки, другой за ноги;
