Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Он подошел к сараю и примостился на одном из сваленных здесь бревен. Люсьен находился в тех местах, что лежат много выше Нижнего Сен-Мартена. Он находился там, откуда видно деревню, расположившуюся в котловине прямо под ними, и похожую в это время года на подтаявший, как будто продырявленный ледник. «Прекрасно, — думал он. — Я попрошу отца выдать мне аванс, он не сможет отказать. Вот только придет ли она? Она, верно, рассердилась, когда я ей сказал, что мы уже не сможем видеться так часто, как хотелось бы...» Но она все-таки пришла. Люсьен понял, что бывают в жизни минуты, когда обстоятельства меняются и все видится в другом свете. Она показалась внизу на дороге, такая же хмурая, как и эта дорога, изрезанная полозьями и вытертая башмаками. Временами она оборачивалась назад, к деревне, но потом все-таки снова шла дальше, и тогда он встал и приподнял шляпу. «Понимаешь, — уже заранее объяснялся он с ней, — то, что было, это все в прошлом. Ну, скорей же, Габриэль!» — Теперь он уже громко позвал ее: «Эй, Габриэль, что ты мешкаешь, я хочу объяснить тебе... Габриэль была изящная и нежная, чуточку робкая, чуточку насмешливая, тоненькая, высокая. Она остановилась, улыбнулась из-под платка. Он сказал: «Ты пришла все-таки, тебе не было страшно, что тебя увидят?» — «О! — отвечала она, — чего же бояться? Разве я делаю что-нибудь дурное?» — «Мне нужно было поговорить с тобой, — сказал он, — у меня добрые новости. Куда можно пойти, чтобы поговорить спокойно?»
Она сказала:
— Зайдем в этот сарай, это наш сарай.
Она поискала ключ, спрятанный в дровах, и они уселись в сено, дверь оставили открытой.
— Видишь ли, отцу не дают покоя все эти россказни. Ты знаешь, о чем речь? Нет? Ну ничего. Но он-то каков! Он и слышать не хотел о моей женитьбе... Так вот, теперь все должно измениться.
— Когда?
— Скоро, через неделю-две, числа двенадцатого — тринадцатого; отец, видишь ли, напуган, но вскоре он убедится, что зря боялся. И оказывается, у него есть деньги.
Габриэль развязала платок, откинула его назад за спину, и стало видно, какая она беленькая, с волосами нежными и тонкими, убранными в шиньон. Она слушала, не слишком понимая, о чем речь.
Он продолжал:
— Я должен тебе все сказать... Видишь ли, я и сам некоторое время думал так же.
— О чем?
Сено за их спинами потрескивало, то ли из-за кузнечиков, оставшихся в нем, то ли из-за длинных гибких соломинок, которые были перегнуты, а теперь вдруг стали распрямляться.
— Ты знаешь папашу Анзевуи?
— Еще бы, к нему все ходят лечиться.
— Так вот, это ученый человек, он весь день читает толстые книги. И однажды он сказал моему отцу… В общем, он сделал какие-то вычисления и потом еще перепроверил их. И убедил отца. А как ты на это смотришь?
— А ты?
— Я-то не верю, но отец сказал мне: «Не торопитесь». Тогда я тоже подумал: «Надо подождать». Понимаешь, меня тоже взял страх. Меня одели девчонкой.
Она еще шире раскрыла свои огромные глаза.
— Меня одели девчонкой, пришлось попросить у Сидонии юбку и кофту. Ты знаешь Сидонию, она служит у Пралона. Нас собралась целая ватага парней. Мы решили разыграть Анзевуи. Ребята сказали мне: «Ты будешь за девчонку». Я подделался под девицу с помощью муки и жженой спичкой насурьмил себе брови. Ты рассержена?.. Прошу тебя, Габриэль, позволь мне досказать… Ну вот, мы пришли, они все спрятались, а я давай стучать в окно. Он сидел перед печкой. Была полночь. Я сказал: «Это я, мосье Анзевуи, отворите: вы мне очень нужны». И снова постучал. Тогда он, до сих пор сидевший перед огнем весь черный, спиной ко мне, поднялся. Он стал другого цвета, он стоял передо мной весь белый. Это из-за бороды. Но тут меня охватил страх: Анзевуи был весь точно облако...
— И что ты сделал?
— Я бросился бежать...
Он говорил:
— Понимаешь, становится как-то не по себе... Я подумал: «Это не простой человек, это больше, чем человек»; и мне стало не по себе.
— А сейчас?
— А! Вот об этом-то я и пришел с тобой поговорить. Я больше не верю в эти бредни, но отец продолжает верить. Он стал приводить в порядок свои дела; он сделал три пакета, ну, потому что нас трое: брат, сестра и я. Он позвал меня к себе и сказал: «Это вот твой». Представляешь, я видел его, он толщенный. Не знаю, что там внутри, должно быть деньги; я, конечно, не знаю, тысячи там или сотни, но это неважно: они есть, их много. Так что теперь мы можем пожениться.
Она улыбалась. Она сказала:
— Но почему ты переменил свое мнение?
— Потому что они подняли меня на смех.
— Кто они?
— Ребята. Метрайе, Тисьер.
— И только-то?
— Нет, еще эти деньги сегодня. Я ужасно обрадовался и приободрился. Невозможно поверить, что будет плохо, когда знаешь, что у тебя будут деньги. Ты так не думаешь?
— О, — сказала она, — у меня нет столько денег сколько у тебя, с тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз, ничто не изменилось.
— Я не мог с тобой встречаться, мне было очень грустно.
— Неважно, ведь теперь ты здесь.
Но он твердил свое:
— Какой же я болван. Я ведь знал, что у нас есть дом, луга, виноградник, я не мог этого не знать, ведь там приходится работать, но деньги... Слава богу, они у нас тоже будут, эти деньги. Можно объявить и о помолвке.
— Подождем.
— Чего еще ждать? Ну ладно, если ты так хочешь, до тринадцатого, ведь тринадцатого... Но, скажи, ты не находишь, что эта история забавна?.. И впрямь, нынешняя погода... Конечно, солнца у нас не видят по полгода, так же, как и у вас, но какое это имеет значение. А дело в том, что за весь октябрь не выдалось ни одного погожего дня, ни разу не разъяснилось, ни одного дня без тумана; ну вот, старики, женщины, больные… понимаешь? Да еще этот безумец со своими книгами..
— О! — произнесла она, — не только это солнце греет. Оно не одиноко, если хочешь знать.
— А есть еще другое? Где же оно?
Она улыбнулась, склонив набок головку и положила руку себе на грудь, с левой стороны.
XI
Изабеллла попросила портниху Жанну Эмери прийти к ней; была пятница.
Они устроились в верхней комнате, Жанна принесла свою швейную машину. В кирпичной печке, зажженой еще утром, весело горел огонь.
Изабелла
