Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
— Я больше не бреюсь. К чему? Да, она была красавица, так что...
Дорога делает поворот. Дорога узка и бела. Дорога такая, словно под ногами у вас ковер, а все потому, что снег упруг и надежен: железный треугольник оставил между нами и макадамом ровно столько снега, сколько нужно. Снег образует невысокий барьер со стороны гор и такой же невысокий барьер со стороны пропасти; никто и не думает о том, в каком направлении идти, дорога сама вас направляет, а невысокие барьеры с обеих ее сторон не дадут вам сбиться с пути.
Но вдруг остановился Фолонье, внезапно прервав Арлета:
— Посмотри!
Он низко опустил руку, будто хотел продемонстрировать подметки своих башмаков, на самом же деле склонился он над снежным барьером и показывал пальцем на овраг. Взгляд Арлета, последовавший за рукой Фолонье, словно камень, упал вниз на двести метров.
— Посмотри, вон там, у сосны. Видишь такое серое, квадратное, будто большой камень. А знаешь что это такое? Коляска доктора, который упал со скалы в прошлом году.
Арлета безучастно кивнул головой. Он гнул свое:
— Да, словно с медали. Помнишь, как они мне говорили в кафе, как они насмешничали надо мной: «Ну что, Арлета, как у тебя с твоей дочкой, идут дела? Она здорово похожа. Сколько тебе платит правительство?» И вынимали экю из кармана, помнишь, Фолонье? Я отмалчивался, конечно, но про себя думал: «Они правы, сходство большое». Ах, девятнадцать лет всего, — говорил Арлета. — И словно с медали сошла. Красивая, высокая, а сложена как! Она обязана этим своей матери и мне; мать умерла, тогда заботу о ней взял на себя я. Разве я не прав? Теперь понимаешь, мог ли я вынести?
Фолонье пожимал плечами, Фолонье отвечал: «Кто бы смог такое вынести».
Дорога еще раз повернула, в обычное время сразу меняется и открывающийся с нее вид, потому что это то север, то восток, то запад. То открывается вид на горы, вздымающиеся на две тысячи метров с другой стороны ущелья, а то — на равнину, расстилающуюся на тысячу метров ниже вас, и у вас такое ощущение, словно вы летите в самолете, но в этот день не было видно ничего, кроме отрезка дороги прямо перед собой, части склона с одной стороны и провала — с другой.
— Ты можешь как-нибудь это объяснить?
— Этого никто никогда объяснить не сможет.
— Почему она уехала?
— А почему она должна была остаться?
— Потому что, — пролепетал Арлета, — потому что... Однако, Фолонье, ты ведь не можешь отрицать, что моя дочь... Эх, дочь не дочь, если ее все равно тут нету. Дочь — чтобы доставлять вам радость, а если она далеко, то и радость далеко.
— Ты должен был бы ей об этом сказать.
— Смелости не хватило.
Он подумал и добавил:
— А кроме того, никогда не знаешь...
Время от времени каркали вороны где-то высоко над головой, их было не видно. Время от времени меж сосен, карабкавшихся по отвесным скалам, скрипели, словно ржавые флюгера от порыва ветра, сойки, которых тоже было не видно. Арлета думал: «Да, я не знал». Потом в голову приходила новая мысль: «Но, быть может, даже если бы и знал...» Арлета шел, покачивая головой и разводя руками, в одной руке он держал шляпу, ему отвечало лишь карканье ворон и скрипучие крики соек.
— А вот, — сказал Фолонье, — грузовик Антонелли.
Они увидели невысокую стенку скалы, опирающуюся на небольшую площадку, и вот на этой-то площадке лежал перевернувшийся грузовик вверх колесами, — их осталось только два.
Арлета рассуждал: «Что тут поделаешь? Ты ведь знаешь, я искал ее. Вот уже два года, как я ее ищу, представляешь... И если б мне сказали, что настал конец всему, я бы ответил: «Тем лучше!» По крайней мере, не надо было бы ее искать. Если пройти весь край из конца в конец, от истоков Роны до озера, то получится три года, так я бы нашел покой. Это будет в добрую для меня минуту, — говорил Арлета, — ведь у меня теперь ничего нет».
Фолонье как будто только этих слов и ждал.
— Ничего?
— Ничего, — подтвердил Арлета, — это ведь дорого стоит, все эти поездки, и от них жажда только все усиливается, так-то, брат. Я продал моих коз, я продал моих коров, мои луга, у меня остался лишь мой инструмент. Не купишь ли ты его?
— Нет, — отвечал Фолонье, — у меня своего инструмента хватает. Вот как насчет твоего поля?
— Оно не продается.
— Да зачем оно тебе, раз всему конец?
— А тебе зачем?
— А затем, что я не собираюсь сдаваться.
— Поле-то уж больно хорошо; с него собирали самый лучший во всей округе урожай. Ты бы, Фолонье, хотел, чтобы у тебя было такое поле?
— Да нет, — сказал Фолонье, — не очень... Однако я прекрасно понимаю, что тебе нужно. Ты прав, ты хочешь ни от кого не зависеть. И ты решил: раз всему конец, то не плохо было бы иметь при себе небольшую сумму в ожидании этого конца. И если я и собираюсь купить у тебя твое поле, то лишь для того, чтобы оказать тебе услугу...
Дорога шла через лиственный лес, с которого уже опало его зеленое оперенье, уступив место легкому снежному пуху. Лес был теперь серо-белый, а до этого он был серо-зеленый. Он был весь словно в дымке, местами продырявленной, но невозможно понять, что виднелось сквозь эти зияния: ветки, покрытые снегом, или откос, по которому нужно спускаться вниз. Наконец показался Нижний Сен-Мартен, расположившийся в глубине горной складки и состоявший из множества домов с низкими кровлями, собравшихся вокруг большой каменной церкви.
— Так сколько?
— Да что ты, ей-богу!
Они прошли еще несколько метров, не проронив ни слова, наконец Фолонье сказал:
— Пять сотен.
— Пятнадцать, — сказал Арлета.
В колокола больше не звонили. Слышно было пение, гулко раздававшееся под сводами: дверь оставляли открытой для тех, кто не входил в церковь, а слушал мессу снаружи, у дверей, время от времени стаскивая с себя шапки.
— Вот что, — сказал Фолонье, — давай поговори обо всем вечером у Пралона. На всякий случай принеси лист бумаги, чтобы скрепить договор.
Послушали мессу и снова поднялись в Верхний Сен-Мартен; день был короткий, длившийся всего шесть-семь часов из-за недужного неба и высоких гор; затем в сумраке задрожало пятнышко огня. День кончился. Еще один. И сколько их еще осталось?
Сколько еще недель будет таких!
— А сколько ты расходуешь за неделю?
Пралон, казалось, не слушал. Пралон
