Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Фолонье краснобай, он наседал на Арлета:
— Сколько, скажем, тебе надо в день?
В уголке рта у него торчала трубка, а другой уголок рта растягивало некое подобие улыбки, но неподвижные глаза впились в Арлета.
— Сколько тебе надо в день? Сколько ты выпиваешь за день? Можешь назвать самую большую цифру, — говорил Фолонье. — Ну, предположим, пять литров. Потом визит к парикмахеру. Пища, вино, налоги, хотя... Какие могут быть налоги, если в апреле все кончится... Сложи все вместе — мизерная сумма.
— А поездки? Это же всего дороже.
— Какие еще поездки?
— Ну как же, — сказал Арлета, — мне скоро предстоит поездка в Бувер: это единственная точка в кантоне, до которой я еще не добрался; и кто знает? Он находится у самой воды, может, она любит воду...
— Ты мне сказал, что это уже ни к чему.
— Я бы предпочел, чтобы она была со мной, когда придет время, вместе это перенести легче.
— Ну хорошо, посчитай и поездки.
— Я был уже в Бриге, был и у немцев, а с другой стороны кантона я добрался до Мартиньи, Сен-Мориса, Монте; остались только эти берега, рыбы живут одни над другими: маленькие наверху, а большие — внизу.
— Семьсот пятьдесят?
— Нет.
— Восемьсот.
— Нет.
Вошла молодежь. Шестеро молодых людей, с ними — Люсьен Рэва, они поздоровались с Сидонией.
— А я-то думал, что ты от всего отошел.
Молодые люди принялись обнимать Сидонию, ведь их было много, а когда вас много, руки так и чешутся. Им было весело, и они не вслушивались в то, о чем беседовали два пожилых человека; они устроились на другом конце залы: трое на одной скамье, трое — на другой. «Да оставишь ты меня, наконец, в покое, а то сейчас всыплю», — говорила Сидония, поднимая руку; ребята гоготали.
— Ну ладно, — говорили они, — принеси что-нибудь выпить.
Они расселись поудобнее друг против друга, подперев голову руками и опершись локтями о деревянный стол, выкрашенный в темно-коричневый цвет; стены вокруг них до половины обшиты деревом. Включили приемник: сначала играли вальс, потом стали передавать новости о войне в Испании; тут они все, как по команде, умолкли: слушали внимательно и потом еще несколько минут молчали.
И тут услышали Арлета, который бормотал:
— Я от всего отошел...
— Я бы этого не сказал, — ответил Фолонье.
Ребята подталкивали друг друга локтями.
Склонившись над столом, перешептываются:
— Это все Анзевуи; народ потерял голову из-за него.
Они смотрят на Арлета. Его жесткая борода отросла на добрых два сантиметра и, обрамляя лицо, торчит над разорванным воротничком рубашки, а шерстяная шапочка как бы служит ее продолжением; посреди всего этого — круглое лицо, и в круге лица — два маленьких голубых глаза. «Только этого ему еще не хватало, — думают они, — он и так уже обезумел из-за своей дочери; теперь он дважды сумасшедший».
Они подталкивают друг друга локтями, тихонько переговариваются; вдруг Люсьен громко произносит: «Все дело в нем».
И поясняет:
— В моем отце...
Он подозвал Сидонию.
— Ты ведь в курсе. Ну как, видела ты сегодня Габриэль? Я-то не смог с ней увидеться. Отец не велит...
Он тоже потерял голову: я хотел жениться в конце зимы, а отец не позволяет. И она боится лишний рад зайти к нам, а я не осмеливаюсь зайти к ней... К тому же ни у нее, ни у меня нет денег.
И добавил:
— Только Сидония нас и выручает... Ты славная, Сидония.
И еще сказал:
— Брат мой на сборе винограда, так вот я и думаю, почему бы и мне не податься туда; у него, по крайней мере, все время перед глазами озеро, вода, голубое небо и, как он утверждает, два солнца, а у нас — ничего, кроме белизны...
— Белизны? — прервал его один из парней, — да у нас все серым-серо.
— Да, все серо, солнца и в помине нет.
— А скоро и совсем не будет...
Но тут их разобрал смех; а за другим столом Фолонье настаивал:
— Девятьсот.
Потом наступило молчание, то есть молчали Фолонье и Арлета и даже не глядели друг на друга, хотя и сидели один против другого, но все-таки время от времени поднимали стаканы и говорили: «Твое здоровье!»
Арлета мучит жажда, и Сидония приносит целый литр вина.
Фолонье повторяет с расстановкой названную цифру, Арлета отрицательно мотает головой, и дело ни с места.
Но с другого конца залы донесся шум, там сидит молодежь, а они народ шумный.
— Ну так как, идешь с нами? — спрашивают они Сидонию. — Ты очень и очень нужна, мы хотим его немного поморочить. И нам нужна девица... Ты скажешь ему: «Мосье Анзевуи, у меня не все ладно. Мне нужна настойка из укропа».
Их взгляды скользили по ее животу, который выпирал вперед, топорща фартук, — Сидония была могучего сложения.
— И еще как знать, может, ты и не солжешь.
— Ах нечестивцы! Подите вон!
— Да, как знать; ты скажешь Анзевуи: «Вот ведь уже конец месяца; позвольте мне войти». А мы в это время спрячемся.
Но Сидония ринулась на кухню и заперла за собой дверь на два оборота.
— Тысячу!
Это обронил Фолонье, но те, что сидели в глубине залы, не слышали его: они хохотали как сумасшедшие, хохотали до упаду. Но это слово достигло ушей Арлета, его шерстяного колпака, он сидел с опущенной головой; сила слова была такова, что заставила подняться шерстяной колпак и соответственно маленькое круглое личико, окруженное волосами, как луна светящимся кольцом. На этот раз он не стал мотать головой, не сказал «нет», вообще ничего не сказал: он только вперил в Фолонье взгляд своих маленьких голубых глаз.
— О! Я делаю это только для тебя, — говорил Фолонье, — чтобы только обеспечить тебе спокойную старость, оно и половины не стоит, это поле-то... Но, раз ты согласен, — говорил он, — раз тебя это устраивает. У тебя есть бумага?..
Арлета молчал.
— Я так и думал, что ты забудешь про нее, я сам обо всем позаботился.
И он вытащил из внутреннего кармана куртки старый темной кожи бумажник, весь разодранный и обвязанный веревочкой; своими неуклюжими пальцами он с трудом развязал веревку, затратив на это больше времени, чем было нужно, но он не желал, чтобы видели улыбку, осветившую от радости все его лицо, которую он не мог сдержать; он достал из бумажника свернутый лист бумаги и протянул
