Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Тут не звонят и колокола, потому что нет поблизости церкви.
Чтобы послушать мессу, жители деревни спускаются в Нижний Сен-Мартен, где есть церковь, на дорогу уходит добрых полчаса.
Утром в воскресенье начинают готовиться к этому походу: мужчины бреются, прикрепив к раме окна маленькое круглое зеркальце в металлической оправе или маленькое квадратное зеркальце в черной деревянной оправе; некоторые пользуются бритвой с лезвием, молодежь предпочитает механические бритвы, которые снимают щетину со щеки, словно стружку с дерева. Но в это утро ничего не было видно, и то и дело слышалось: «А, черт!» — из-за порезов.
Дорогу прокладывали с помощью железного треугольника, и она была гораздо уже, чем летом, всего в метр шириной; кроме того, дорога эта идет лишь по верху, туда, где сгрудились камни, она не спускается. Приходится шагать между двумя невысокими стенками по толстому снежному насту. Сначала появились три старушки: они двигаются медленно и со всевозможными предосторожностями. Очень преклонного возраста, с головы до пят в черном, маленькие, сгорбленные: чем дольше живешь, тем меньше становишься. Они клонятся долу, пальцы тесно сплетены, головы в черных платках, концы толстых шерстяных шалей скрещены на груди и сзади завязаны узлом; старушки молчат. Иногда сюда доносится звон колоколов Нижнего Сен-Мартена: их четыре, и звонарь — мастер своего дела — может любой звук извлечь из колокола; но сегодня их не слышно, то ли оттого, что воздух недвижим, то ли из-за снега, который, как вата, все впитывает в себя; бесколокольное воскресенье. На дорогу в слабом свете дня выходили женщины, сначала те, что постарше, потом — помоложе. Тут и раздался смех Изабеллы. О, уж она-то смеялась, она блистала, любовалась собой, одетой в лиф небесно-голубого шелка; в фартуке с тонкими разноцветными полосками, с повязанным вокруг шеи розовым платком.
Она шла в сопровождении двух подружек, но, поскольку дорога была узкая, — втроем не пройти, — спутницы Изабеллы шли чуть впереди нее, а она — чуть позади, в середине.
Они повернулись к ней, спросили о чем-то.
Она огляделась вокруг, словно чтобы удостовериться, что никто их не услышит.
— Огюстен, конечно.
— Опять в обнове!
— Что ж такого?
Подружки пожимали плечами.
— Но только, — говорила Изабелла, — надо за это браться с умом.
И ее смех снова зазвенел в воздухе, — так дрозд раньше всех других птиц заводит поутру в тишине свою песню.
— Ах, нужно уметь повернуть по-своему. Он мне говорит, например: «У тебя уже и так два платья». А я ему: «Ну и что? Разве тебе не охота, чтобы твоя жена была нарядно одета? Пойдем-ка зайдем к Антаматтену». Огюстен продал корову — подходящий случай. Я говорю ему: «Всего-то и нужно три метра, по пять франков за метр. А где еще можно найти хорошую ткань, как не у Антаматтена, — сам знаешь: прочная, долго носится и не краденая». Он отнекивается. Тогда я кладу руку ему на плечо или беру его за руку, чтобы он через куртку почувствовал тепло моего тела. И говорю ему: «Пойдем?» И вот когда в конце концов ему уже не терпится купить, тогда мне уже не терпится махнуть на все рукой...
Изабелла смеется.
— Ты говоришь ему: «Может, это слишком дорого, лучше уйдем». Но тут уж он распалился, он настаивает: «Ничего подобного, покупаем, раз пришли». И выбирает лучшую ткань. Остается только не мешать ему, ну а потом отблагодарить как следует: «Вот увидишь, — скажешь ты ему, — увидишь, что все женщины будут мне завидовать». Он так и засияет.
Она смеется.
— И как раз... Как раз, когда на дворе мерзко, надо особенно хорошо выглядеть; когда настают печальные времена, тогда-то и надо быть веселой; а вам это и в голову не приходило? О! Поворачиваться лицом к весне надо в самый разгар зимы, это уж точно, — поучала Изабелла.
Но только вдруг больше не будет весны, никогда; об этом, спускаясь по тропинке, судачили более пожилые женщины. Однако они решили: «Тем, что внизу, об этом лучше не говорить, а то ведь засмеют». И шли дальше; тут выходили, засунув руки в карманы, мужчины, небольшими группами, по пять-шесть человек, одетые во все коричневое или черное, в шерстяных колпаках или в фетровых шапках; был среди них и папаша Метрайе, которого сын вел под руку. И Рэва со своим коленом, которое болело уже меньше. Рэва говорил: «Теперь уже лучше, гораздо... А все Анзевуи». Он шел вместе с Пралоном и говорил: «Все дело в припарках… Опухоль спала, я только чувствую небольшую скованность в ноге, но Анзевуи сказал, что надо, чтобы она уставала. Видишь, трость у меня? Ну так вот, я беру ее лишь в случае нужды, а сейчас например...» Он сунул ее под мышку. «Видишь?»
— Знаешь, — продолжал Рэва, — он все-таки очень умный, этот Анзевуи, одно слово — ученый, он не просто видит вещь, он смотрит в самый корень. Понимаешь теперь, что я правильно сделал, что послушался его.
— Ты был у него не один раз? — спрашивал Пралон.
— Конечно, ведь нужно показывать ему мою ногу. А что делать: он-то сам не выходит. Ему не больно хорошо живется под его растениями, со всеми его цифрами. Но только я думаю, — говорил Рэва, — если он не ошибся насчет моего колена, то, может, он и в другом прав... Ты как думаешь?
— Он склоняется к тринадцатому апреля?
— Он так сказал, но лучше хранить это про себя...
— И быть готовыми.
— Пожалуй.
— Привести все дела в порядок...
Они прошли по дороге и скрылись из виду; появились Фолонье и Арлета.
Арлета отпустил бороду. Он не брился добрых три недели. Волос рос прямой, то черный, то белый, окружив кольцом его физиономию, и длинные волосы, ниспадавшие с головы, которые он тоже не стриг, смешивались с бородой, и получалось как бы две головы: огромная, круглая борода, а посередине кусочек кожи, тоже круглый, откуда смотрели два маленьких голубых глаза.
— Ты все-таки вспоминаешь о ней, Фолонье? Она уехала не так уж давно. Сколько же это будет?
Он сосчитал в уме.
— Весной будет три года... Да... А что, Фолонье, ведь она была очень красива, правда?
— О! Еще бы... — отвечал Фолонье.
Они последними вышли на дорогу и очень отстали от своих соседей, но, тем не
