Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

— Тогда помолчите!

Он замолчал, и тогда они, сперва один, потом другой, услышали едва различимый крик, он доносился снизу, из глубины ущелья, — слабый, неуверенный звук, настолько утомленный пройденной дорогой, что казался невесомым и обессиленным.

— Ну-ка дунь! Два раза дунь!

Жан Антид дунул в свой рожок.

— Еще раз дунь, да посильнее, чтобы он знал, что Мы недалеко.

Теперь голос звучал отчетливей, должно быть, его владелец подошел поближе, он шел к ним, он хотел с ними встретиться.

Но они не знали, что же им-то делать. Тогда Тисьер сказал:

— Надо идти ему навстречу. Я беру это на себя. Антид пойдет со мной. Дайте-ка мне кто-нибудь фонарь, ты, Антид, тоже возьми фонарь.

— А это вам ничем не грозит? — спрашивали у них.

— Не беспокойтесь, — отвечал Тисьер, — я хорошо знаю здешние окрестности.

Папашу Метрайе заставили сесть прямо в снег; внизу подрагивали огни фонарей, круг света становился все шире, все расплывался, слабел, пока совсем не исчез, но оставался звук рожка и голос, который ему отвечал, вот они как будто соединились, ибо теперь не было слышно ни голоса, ни рожка...

Чтобы доставить Сиприена в деревню, им пришлось почти тащить его на себе. Они освещали Метрайе-младшему, который еле держался на ногах, — место, куда бы он мог поставить ступню. Он шатался как подвыпивший гуляка. Лицо было бледнее мела, шерстяной шлем, сорванный с головы, болтался у него на шее. Ни ружья, ни шапки. Слова не шли у него с языка. На все вопросы он отвечал жестами, только так он и мог объясняться; в конце концов Тисьер и Антид обняли его за пояс, а он обвил руками их шеи.

К счастью, они спускались, а не поднимались, к счастью, снежный наст был крепок.

Папаша Метрайе обеспокоенно спрашивал:

— Ну как он? Расшибся?

— Да нет же.

— Так почему же он не говорит?

— От усталости.

Тогда старик обратился к сыну:

— Сиприен, ты и вправду здесь? Ты не ушибся? Почему он не отвечает? Дайте мне коснуться его.

V

А между тем Бригитта каждое утро отправлялась за валежником в лесок, расположившийся чуть повыше деревни. Своими слишком большими для нее башмаками она проложила в снегу тропку, и поскольку Бригитта каждый день совершала несколько вылазок, то дорожка стала похожей на изъянную нить, оставленную в куске холста. А посему поход в лес не представлял для нее труда, но когда она оказывалась среди этих самых лиственниц, то тут-то и начинались осложнения, ибо ветки, которые собирала старуха, были закованы в заледеневший снег и из-под него торчали только их концы; Бригитте приходилось разгребать руками снег вокруг каждой ветки.

Над ней стали насмехаться.

— Что вы там делаете? Вам не хватает дров?

— Нет, почему же, — говорила она.

— Тогда в чем же дело? — допытывались любопытные.

— Это на тот случай, если солнце больше не взойдет.

В черной юбке, словно припудренной серой пылью, она стояла, согнувшись под вязанкой хвороста и подняв кверху желтое на фоне белой горы лицо с пятнами кофейного цвета.

— У меня, конечно, есть запас всего необходимого, его хватит до весны, но, если весна не наступит, если, вместо того, чтобы быть свету, будет все время тьма, а вместо тепла — холод... Надо все предусмотреть.

Это будоражило местных женщин.

— Неужели правда? Возможно ли, чтобы стряслось такое?

— Он сказал, что земля может накрениться на один бок, — она ведь болтается в воздухе.

— В воздухе?

— Ну да, это же шар, он все время вертится, и у него нет никакой опоры, и мы не видим, как он крутится, только потому, что трепыхаемся вместе с ним... Так что, сами понимаете, достаточно щелчка...

— Да откуда вы это взяли?

— Анзевуи сказал. Погодите, — говорила Бригитта, — я только пойду положу вязанку...

Она входила к себе, потом снова показывалась на пороге: Бригитта любила поговорить; а небо все время было низкое, неподвижное, темное; женщины окружали ее плотным кольцом.

— Он больше ничего не говорит, — рассказывала Бригитта, — правда, иногда говорит. И страницы книги так шуршат, когда он ее перелистывает. Он сидит у огня, а над головой у него — его растения, да, — рассказывала Бригитта. — Дела его не слишком хороши, с каждым днем он все больше слабеет и теперь с трудом передвигается. Он только и может, что дойти от кровати до кресла и от кресла до кровати. Он сказал мне: «Я продержусь не дольше, чем солнце. Когда исчезнет оно, тогда и мне придет конец. Я буду бездыханным лежать тут, на земле, вы же будете напрасно искать его в небе, ибо оно станет недвижимым, как и я». А я его спрашиваю: «Когда же это будет?» А он: «Дайте срок». И он начинает снова что-то там вычислять на клочке бумаги с огрызком карандаша в руке... Он говорит, что вся трудность тут-то и заключается, что все произойдет через пятнадцать недель; и теперь я каждую неделю вбиваю гвоздь, их у меня уже накопилось семь... И я зажгла масляную лампу — у меня этого масла еще целая бутылка — на случай, если внезапно станет темно, у меня, по крайней мере, будет тогда гореть лампа.

Действительно, так оно и было. По ночам в окне ее кухни светился огонек, лампа горела всю ночь, потом наступал день, но лампу не тушили. И весь день она неутомимо освещала черный фасад дома, и свет был хорошо виден, настолько пасмурный стоял день, а Бригитта тем временем притаскивала табурет.

Она ведь была небольшого роста, но, к счастью, потолок в доме был низкий. Она брала топор, брала картонную коробку, на которой было написано: «Гвозди, 6 см». Влезала на табурет, поднимала руку и, откинувшись назад, вбивала блестящий гвоздь в продымленную балку, — их там сидело уже семь.

Так она вела свой счет, теперь гвоздей уже восемь.

Я вбиваю гвоздь каждое воскресенье.

Потом шла проверить, есть ли еще масло в лампе, пламя трепетало на кончике фитиля, и, хотя фитиль гнулся книзу, пламя взвивалось вверх.

Этот круглый, плоский сосуд из латуни и с рожком зовут крезом, его подвешивают за ручку к железной проволоке.

Бригитта наполняла лампу маслом, снимала нагар с фитиля, но пламени не тушила, так что, когда больше не будет света на дворе, у нее будет свой собственный свет.

Все это она проделывала каждым воскресным утром.

На что тут глядеть зимой? Не на что. День какой-то серый, мутный, он медленно разворачивается, оставив ночь позади себя, по другую сторону облаков, словно за матовым стеклом.

Что тут услышишь? Ничегошеньки. Даже шагов