Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Ду Ци обладал блестящими литературными способностями, время проводил в окружении красавиц, попивая вино, нескольких дней ему было достаточно, чтобы сотворить новую пьесу. Ответив таким же поклоном, Шан Луншэн приветствовал Ду Ци парой дежурных фраз, даже бровью не поведя. Склонившись над Шан Сижуем, он сперва выдернул по одной серебряные иглы из его макушки, затем, никуда не торопясь, сложил их в свой узелок, и все эти действия заняли немало времени, в каждом его движении чувствовались те же величавость и спокойствие, с какими он ступал по театральным подмосткам. Похоже, не только Шан Сижуй беспрекословно подчинялся старшему брату, Шан Луншэн и в глазах Ду Ци обладал немалым авторитетом. Тот все ждал в нетерпении, когда же наконец Шан Луншэн сядет на место, и только потом приказал певичкам:
– Спойте-ка отрывок из «Павильона Цинъюнь», раскроем тайну господам Шанам!
Певички даже рта не успели открыть, а Чэн Фэнтай уже ушел в комнаты спать, все равно ему не разобрать, что они собрались петь. Кроме пения Шан Сижуя, большинство голосов исполнителей амплуа дань звучали для него так, будто кто-то курице шею сворачивает или коту на хвост наступил. Только он ушел к себе, как кормилица тайком вынесла Фэнъи в зал поглазеть на представление. Но стоило Ду Ци ударить по струнам хуциня, и неожиданно для всех Фэнъи вступила раньше певичек, задрав мордашку, тоненько завизжала во весь голос, видно подражая Шан Сижую, когда тот распевался по утрам. Певичек это так рассмешило, что они не смогли дальше петь. Шан Луншэн с Ду Ци тоже засмеялись, а Ду Ци даже сыграл специально для Фэнъи переход:
– Славная девчушка! И голосок славный!
Для Шан Сижуя визг Фэнъи был неотличим от вечного свиста, стоявшего у него в ушах, в груди его всколыхнулась волна отвращения:
– Унесите ее скорее! Я не позволяю здесь орать! Несносный ребенок!
Когда Чэн Фэнтай проснулся, звучание струн уже стихло, а братья Шан вместе с Ду Ци и двумя певичками сели за стол, где угощали друг друга вином и провозглашали тосты. Чэн Фэнтай не хотел распивать вино за одним столом с Ду Ци и, сославшись на головную боль, велел матушке Чжао заварить ему горячего чаю, а сам уселся в сторонке, закурил и развернул газету.
Новая пьеса Ду Ци рассказывала о Цай Э и Сяо Фэнсянь[87], он не в первый раз писал о событиях недавнего прошлого, да и Шан Сижую уже приходилось выступать в подобных постановках. Но, должно быть, на сей раз либретто писалось особенно гладко, обычно они с Шан Сижуем тратили не меньше месяца на то, чтобы подобрать мелодию к тексту пьесы и получить какой-никакой черновик. А тут даже участия Шан Сижуя не потребовалось, Ду Ци и сам прекрасно справился. С мастерством Шан Сижуя уже не имело значения, захватывает ли зрителей сюжет пьесы, что бы он ни исполнил, они все признают, все сыгранное им тут же становилось классикой. Для автора либретто встреча с актером такого уровня – редкая удача, кончик пера мог свободно следовать за велением сердца, ему незачем было лебезить перед публикой и подстраиваться под ее простецкие вкусы, благодаря чему пьесы Ду Ци сохраняли благородный дух, присущий ученым из высшего общества.
Закончив рассказывать о пьесе братьям Шанам, Ду Ци, ведомый искренним душевным порывом, сжал руку Шан Сижуя и растроганно проговорил:
– Все они говорят, что оглохший сударь Шан будто нефритовый чайник для вина, у которого обломилась ручка, что он хрупок, точно хрусталь. А я с ними не соглашусь, я, наоборот, скажу, что глухота сударя Шана – к добру! Десять лет назад у тебя сломался голос, а сейчас ты первый исполнитель дань. Вот и твоя глухота непременно обернется успехом, ниспосланным с небес! Небесный владыка завидует твоему таланту, вот и насылает на тебя страдания. Но они стоят того, а, братец Жуй? С древнейших времен и поныне все гении удостаиваются зависти Небесного владыки, и чем больше они страдают, чем тяжелее их путь, тем сильнее содрогнется Поднебесная, которой они явят свой талант! Вот что я скажу: оглох – и хорошо!
Ду Ци находился под властью захлестнувших его чувств: крепко держа руку Шан Сижуя, он то и дело тряс ее. Шан Сижуй слушал его молча, на лице его застыла бессмысленная улыбка. Шан Луншэн, опустив глаза, пристально глядел на свою рюмку, затем опрокинул ее залпом, все так же не говоря ни слова. Чэн Фэнтай не мог больше усидеть на месте, хлопнув газетой по чайному столику, он пошел открывать ворота.
– Седьмой молодой господин, попрошу вас на выход.
Никто не отреагировал. Чэн Фэнтай бросил отрывисто, с затаенной ненавистью в голосе:
– Проваливай отсюда, да поскорее!
Ду Ци, чей разум заволок пьяный туман, дерзость Чэн Фэнтая нисколько не смутила. Тот распахнул дверь и, стремясь прогнать гостя, заозирался по сторонам и увидел прислоненную к двери трость. Он схватил трость и без раздумий бросился с ней на Ду Ци, ударив по спинке его стула. От испуга Ду Ци втянул голову в плечи, уставился на него в замешательстве:
– Ты что творишь?!
Чэн Фэнтай криво усмехнулся:
– Как я погляжу, ты, седьмой молодой господин, человек необычайно одаренный, я аж от любопытства разрываюсь, какие же страдания уготовил Небесный владыка тебе? Вот и решил похлопотать вместо него немного!
Договорив, он вновь замахнулся тростью на Ду Ци. Но разве мог Шан Сижуй позволить, чтобы человека поколотили без причины? Он с легкостью отнял у Чэн Фэнтая трость и бросил ее на пол.
– Да ты помешался!
От страха вино еще сильнее ударило Ду Ци в голову, лицо его побагровело, дрожащим пальцем он указал на Чэн Фэнтая:
– Ты! Ты посмел…
Чем больше он злился, тем страшнее пьянел, и пары связных фраз выговорить не мог. Шан Луншэн подхватил его под руку и повел к выходу, певички, притихшие, точно цикады по зиме, проследовали за ними. Шан Луншэн проводил Ду Ци до машины, сам вернулся в дом, оделся и тоже собрался уходить. Чэн Фэнтай вел себя совершенно спокойно, будто не он только что в ярости размахивал тростью. Он окликнул Шан Луншэна:
– Только что я дал волю чувствам, прошу прощения, если задел старшего брата.
Во взгляде Шан Луншэна читалось понимание и даже капелька сочувствия вместе с дружелюбием.
– Ну что вы говорите.
Чэн Фэнтай продолжил:
– В
