Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари

не было никаких доказательств измены, но его последнее слово произвело такое сильное впечатление на судей, что они заменили смертную казнь пожизненным рабством.

— Спорю, что он перерезал афинянину горло!

— Он задушил его голыми руками. Но это дела не меняет. Теренций два дня поджидал обидчика возле дома и хладнокровно расправился с ним, заранее всё рассчитав.

Кастор задрожал:

— И подумать только, что я сплю с ним в соседней комнате… Странно, что до сих пор жив!

— Это открытие проливает свет на всё дело: наконец-то у нас есть ревнивец, остаётся только найти женщину, из-за которой возник спор.

К тому же не думаю, что нужно далеко ходить, чтоб отыскать её. Скорее всего, это вдова Арионилла, которая обманула своего дорогого Теренция с Ни-комедом. И потом, если не ошибаюсь, в то же время, когда Фульвия выходила замуж за Италика, дочь Норбания убежала с каким-то купцом… Это могла быть одна и та же женщина!

— По возрасту не подходит, патрон. Как ни очаровательна Арионилла, ей всё-таки за тридцать пять, а Норбания была гораздо моложе. Так или иначе, чтобы выяснить всё наверняка, спросим у Скаполы теперь, когда он нашёлся.

— Ты не говорил об этом! — удивился патриций. — Где он сейчас?

— В казарме у ночных стражей. Его арестовали в тот вечер, когда он и пропал, но ему только сегодня удалось передать нам весточку о себе.

— Сейчас же идём к нему! — вскочил Аврелий и вызвал нубийцев.

Носильщики быстро спустились по викус Патри-циус, но у Аргилетума их ход замедлился. У форума Августа паланкин надолго остановился, а у викус Югариус окончательно застрял в дорожной пробке из нескончаемой очереди ручных тележек.

— Ничего не поделаешь, патрон. Тут не пройти!

— Вернёмся и поищем другую дорогу, — предложил Аврелий, нервничая.

— Назад? И как ты себе это представляешь? — поинтересовался Кастор, указывая на очередь, которая скопилась позади паланкина.

— О боги, какая огромная толпа! К счастью, ещё во времена Юлия Цезаря у властей хватило ума запретить гужевому транспорту проезд по городу в дневное время, иначе в Риме вообще невозможно было бы передвигаться, — посетовал Аврелий.

— Только и остаётся, что отправиться пешком, — предложил вольноотпущенник.

Сенатор согласился, хотя и без восторга. Второпях он накинул на себя первый же попавшийся плащ, короткий, без рукавов и не позаботился сменить мягкую домашнюю обувь на уличную.

И потому, как только вышел из паланкина, сразу же ступил в поток грязной воды, стекавшей по тротуару в люк. Когда они добрались до форума Олиториум, ноги у него были совершенно мокрыми и забрызганными грязью, а колени посинели от холода и еле сгибались, словно каменные.

Кастор же, привыкший передвигаться пешком, был гораздо лучше экипирован и уверенно шагал в своих кожаных сапогах, с коварным ехидством наблюдая за страданиями Аврелия.

«Уважающий хозяина слуга, конечно, предложил бы ему обменяться обувью», — подумал Аврелий, проклиная своё самолюбие, которое не позволяло приказать вольноотпущеннику немедленно отдать ему свои сапоги.

Они бегом преодолели мост Эмилия и вышли на викус Тиберина. Отсюда до казармы стражей порядка было уже недалеко.

Скаполу арестовали, очевидно, вскоре после того, как он вышел из дома Фульвии Ариониллы, находящегося в этом отдалённом квартале, где по ночам находили прибежище бродяги и преступники.

«Задержан за тяжкий вред, нанесённый общественному имуществу» так гласило обвинение. Садовник не получил разрешения связаться с защитником и только случайно, через какого-то нищего, которого отпустили тем утром, сумел передать в домус Публия Аврелия просьбу о помощи.

— Вот она, патрон! — воскликнул Кастор, указывая на казарму седьмой когорты стражи. Это подразделение охраны общественного порядка должно было следить не только за нарушителями ночного спокойствия, но и за пожарами, наносившими городу больше ущерба, чем варвары на границе страны.

Аврелий вошёл в казарму с уверенным и высокомерным видом патриция, не привыкшего, чтобы его где-то заставляли ждать.

— В очередь! — приказал охранник, преграждая ему путь, и только тогда сенатор заметил десятки ожидающих людей вокруг.

— Я — высокопоставленный магистрат! — громогласно объявил патриций.

— А я — Клавдий Цезарь собственной персоной! — передразнил его часовой, с презрением посмотрев на его испачканную обувь.

— Господин, который меня сопровождает, действительно Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, — попытался вмешаться Кастор.

— Да, да, становись в очередь, сенатор грязных сапог, и не переживай, что опоздаешь в курию, — отмахнулся от него страж.

— Позволь, патрон? — сказал секретарь, доставая хозяйскую сумку из-под туники.

Пока пара монет перемещалась из рук в руки, Аврелий перешёл в начало очереди.

Вскоре они с Кастором оказались перед командиром когорты Цезилианом, человеком гораздо более осмотрительным, который не стал бы спешить выталкивать прочь докучливых посетителей, не удостоверившись прежде в их личности.

В Риме и в самом деле встречалось немало правительственных шпионов, имевших обыкновение смешиваться с простым народом с целью подловить на какой-нибудь ошибке простого служащего вроде него, не говоря уже о новой моде власть имущих переодеваться нищими.

Рассказывали ведь, что даже императрица Валерия Мессалина покидала иногда Палатинский дворец и навещала самые убогие трущобы.

Рубиновый перстень с печатью Аврелиев на указательном пальце в полной мере убедил его.

— Мерзавец! Так обойтись с благородным сенатором, другом нашего императора! — отругал Цезилиан стража, который заставил ждать могущественного магистрата и даже насмехался над ним.

Бедняга, поздно обнаруживший свой промах, чуть не дрожал от страха.

«Честному служаке, — думал он, — который каждый день рискует жизнью, гася пламя, укрощая пожары, ловя жестоких преступников, стоит только наступить на ногу какой-нибудь важной шишке, как уже на следующий день он может оказаться в глуши где-нибудь на Сардинии».

— Он всего лишь выполнял свой долг, — вступился за него Аврелий.

— В таком случае на этот раз обойдёмся без взыскания, — смягчился командир, желая во всём угодить важному гостю. — При веди-ка сюда этого Скаполу, да побыстрее! — приказал он стражу, который, облегчённо вздохнув, поспешил выполнить распоряжение.

— В чём конкретно его обвиняют? — спросил патриций.

— Нанесение ущерба общественной собственности и оскорбление одного из членов подразделения: твой раб был найден совершенно пьяным, когда обрезал острым секатором кусты в парке, который окружает здание августовской навмахии[82]. Задержанный стражем Муммием, он непочтительными словами отозвался о жене, матери и сестре названного охранника порядка, присовокупив также обидные суждения о сексуальных предпочтениях самого стража, — объяснил Цезилиан.

— Нельзя ли уладить вопрос с помощью штрафа?

— Что касается ущерба, то конечно. Остальное зависит от обиженного стража, если он не будет настаивать на судебном процессе…

Аврелий кивнул, несколько, правда, напрягшись.

С тех пор, как установилась императорская власть, лишённые возможности вести бурные политические дискуссии римляне, обожающие споры, отводили душу на полях юриспруденции и обращались в суд по малейшему