Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Старик уже хотел было доверчиво написать на папирусе продиктованный текст, но патриций осторожно отобрал у него перо.
— Подожди, — шепнул он и провёл рукой у него перед глазами. Веки Пакония чуть заметно дрогнули. И тогда Аврелий ласково тронул его седую голову.
— Ты слеп, Паконий, не так ли?
На ресницах переписчика показались слёзы.
— Не совсем, хозяин. Различаю свет и тень.
— И поэтому не видел убийцу.
— Мне приходилось скрывать мою слепоту, господин. Кому нужен слепой переписчик? Кто его купит? Тогда пришлось бы просить милостыню на улице. А я ведь всё ещё умею прекрасно писать, я делаю эту работу уже много лет, и мне не нужно видеть, чтобы ровно, не сбиваясь, писать строку за строкой! А в остальном я вполне обхожусь, хорошо хожу и даже почти не спотыкаюсь.
— А почему ты скрывал это от меня? Я показал бы тебя врачу.
— Боялся, что выставишь меня на продажу, — признался переписчик. — Когда ты спрашивал меня о смерти Глаука, я чуть не умер от стыда, я же понимал, что ты не веришь, будто я ничего не видел.
— Даже тени не видел? — спросил Аврелий.
— Нет, хозяин. Слышал только лёгкий шорох. Значит, убийца бил сзади, правой рукой, рассудил Аврелий, а не спереди, иначе Паконий уловил бы тёмную тень на фоне света, проникавшего в каморку.
— Делия знала о твоей беде, верно?
— Да, и Глаук тоже. Но не наказывай её, хозяин, она молчала, чтобы защитить меня. Теперь, однако, ты не захочешь больше, чтобы я продолжал писать.
— А ты в силах? Если нет, не беспокойся: можешь всё равно оставаться в моём доме и пользоваться уважением, какого заслуживаешь.
— Эта работа — вся моя жизнь, господин!
— Тогда продолжай. То, что ты сейчас создаёшь, будет самым лучшим изданием великого Проперция, какое только видел Рим! — воскликнул Аврелий, дружески похлопав его по плечу. — Я позабочусь о том, чтобы Делия продолжала диктовать тебе, — пообещал он, с восхищением подумав: даже ради того, чтобы снять с себя подозрение в убийстве, она не выдала секрет своего старого друга.
Но где она теперь, эта рабыня, убежавшая так, словно её преследовал по пятам сам Цербер?
Аврелий нашёл её в прачечной. Она стояла на верху приставной лестницы и доставала из ивовых корзин грязные полотенца, простыни, занавеси, приподняв для удобства тунику и обернув её вокруг талии, но, увидев хозяина, быстро спустила, прикрыв ноги.
— Продолжай диктовать. Отныне это будет твоя главная обязанность, — сказал Аврелий. — Я не знал, что Паконий слеп, — тихо добавил он.
— Ты много чего ещё не знаешь, Публий Аврелий Стаций, — сухо ответила Делия, спускаясь по лестнице.
Сенатор вздрогнул. Он пришёл к ней с намерением похвалить за помощь переписчику, чувствуя себя виноватым в том, что приписывал ей грязные дела, когда она всего лишь пыталась защитить друга. И в какой-то момент готов был даже извиниться и предложить ей что-то вроде перемирия во взаимной вражде. Но эта дерзкая рабыня ещё и читает ему мораль!
— Вот как! И чего же я не знаю? — спросил он с немалым раздражением.
— Себя самого, прежде всего.
От возмущения Аврелий стиснул зубы и, глядя на корзины с грязным бельём, подумал, не могла ли эта девушка спрятать в них окровавленную тунику Модеста.
— Ты когда-нибудь задавался вопросом, отчего с таким рвением ищешь убийцу своего слуги? О, понимаю, ты любил его, не сомневаюсь, но не в этом дело… Дело в том, что убийца сильно задел твою гордость, убив твоего раба. Ты точно так же возмутился бы, если бы подожгли твой дом или украли бы какую-нибудь статуэтку из твоей знаменитой коллекции. Ты не терпишь, когда кто-то бросает тебе вызов, что-то отнимает у тебя, покушаясь на сами устои домуса твоих предков. Не смерть этого бедняги не может стерпеть великий и могучий сенатор Стаций, а оскорбление, которое бросила ему в лицо служанка.
— Это не так! — вскипел от возмущения Аврелий. — Жизнь, на мой взгляд, не имеет цены. Модест был человеком!
— Принадлежавшим тебе! — безжалостно уточнила Делия.
— Я с уважением отношусь к своим рабам, — возразил патриций и сухо добавил: — И так же отнёсся к тебе, если помнишь.
— О, большое спасибо, благородный сенатор! — с иронией парировала Делия. — Но не обо мне ты позаботился. Что нужно мне лично, тебя нисколько не интересует. Ты самого себя хочешь проверить! Хочешь испытать свою эпикурейскую стойкость, показать, будто умеешь владеть собой и оставаться совершенно спокойным в любых обстоятельствах. И хотя притворяешься, будто обладаешь этой редкой добродетелью, мне всё-таки не кажется, что тебе удаётся успешно применять её на практике!
Аврелий и в самом деле почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и он вышел из себя:
— Как смеешь ты давать мне уроки философии? Ты, вздорная служанка, от которой все стараются держаться подальше? — в гневе крикнул он ей.
Делия ответила ему в тон:
— Служанка? Да я свободнее тебя, хоть и ношу ошейник! Мне наплевать на твоё римское высокомерие, с каким ты привык покупать, подкупать и навязывать свою волю, на болтовню о власти и деньгах. Ты удивишься, узнав, что существуют вещи, которые не продаются: я, например!
— А кому ты нужна, кто захочет купить тебя? — ответил Аврелий, ещё больше распаляясь.
— Что я тебе говорила? Ты раб своего гнева, неспособный контролировать свои поступки! — с презрением посмеялась она над ним.
Патриций мрачно посмотрел на Делию, не зная, как быть — поцеловать её или немедленно задушить.
Выбор он сделал быстро.
— Ты права. Более того, думаю, что совершенно перестану бороться со своими плотскими инстинктами! — воскликнул он, привлекая её к себе.
Делия неожиданно уступила, как будто силы, с какими она держалась до сих пор, истощились.
— Иус оскули[86] предусмотрен законом! — с иронией произнёс сенатор. — Согласно этой древней традиции отец семейства имеет право целовать всех женщин своей фамилии в губы, чтобы проверить, нарушали ли они запрет пить вино! — добавил он и поцеловал её.
Когда же наконец он отпустил Делию, то заметил мелькнувшую на её лице плохо скрытую радость.
Сенатор повернулся и направился к выходу со словами:
— Не забывай ставить на место книги из моей библиотеки, когда берёшь их читать!
Стоя в перистиле, Аврелий и Кастор обменялись многозначительными взглядами.
— Ты готов?. — спросил патриций секретаря, с которым договорился разыграть небольшой спектакль специально для невозмутимого Теренция.
В просторном зале триклинарий обучал молодых слуг искусству накрывать на стол, точно так же, как учил и Модеста в тот день, когда его убили.
— Не так, Полидор,
