Вербы Вавилона - Мария Воробьи

Или самый большой страх, – сказала она задумчиво. – но такое редко видно. Только если человек целыми днями думает о том, чего боится. Я видела однажды, как наша соседка, молодая мать, думала о том, что ее младенец умрет. И эта мысль ее не оставляла совсем, понимаешь? Она пекла хлеб, варила ячменную кашу, подавала на стол, кормила его, носила воду – и все боялась, что он умрет. И права была: он завтра должен был умереть. Так суждено ему было. Я уехала в тот день, и хорошо: не видела, как она по нему плачет.

– То есть ты видишь, когда кто умрет?

– Все задают этот вопрос. Но я такое очень редко вижу. Прямо совсем редко. Сегодня я ехала на телеге через весь город и только у одного нищего увидела, когда он умрет.

– И когда?

– Я не говорю, – ответила с сожалением Айарту. – Один раз сказала, и это так в итоге отозвалось, что я с тех пор не говорю. Я обычно и о даре не говорю, но нам с тобой жить много лет вместе. Разве не так?

– Так, – сказала Шемхет и встала.

Она пока ничего не решила. Она знала, что такое возможно, что такое бывает, но гадатели обычно были очень учеными людьми, а не неграмотными вчерашними крестьянками.

Она пошла к выходу, а Айарту вдруг сказала:

– Он ждет тебя у Южных ворот города… Да, у Врат Ураша он стоит и ждет тебя.

– Кто?

– Вчерашний мертвец, – задумчиво сказала Айарту. – Я не знаю, что это значит. Просто мне показалось, надо сказать эти слова. Если это обидное, я не хотела тебя обидеть, честно!

Шемхет пожала одним плечом и вышла из комнаты.

Неужели ей правда тогда не показалось, и мертвец действительно был? Но откуда Айарту…

Нет, глупости.

Оставив новую жрицу обвыкаться, Шемхет погрузилась в пучину мелких дел: занялась подготовкой к ритуальной неделе потчевания мертвецов и ублажения Эрешкигаль, которая должна была начаться через шесть дней. Распекла одну из рабынь, которая полдня ничего не делала на кухне. Нарезала белых тряпок для мертвых. Приняла от царских ткачих алую накидку для статуи Эрешкигаль, потом вместе с Убартум примеряли ее на богиню – сочли, что сидит хорошо.

Шемхет делала все, что делала всегда, и все же слова Айарту про мертвеца крепко сидели у нее в голове.

После обеда она сказала себе:

– Ну, это же просто решается. Ближе к вечеру схожу к воротам. Если там никого не будет, то Айарту просто… напутала? Обманула? Решила притвориться лучше и загадочнее, чем она есть? А если будет – значит, она говорит правду.

Ей стало легче.

Шемхет взяла корзинку, чтобы зайти по пути за эвкалиптовым маслом, нужным для воскурений. Обычно все необходимое для работы на месяц им приносили рабы хозяина масляной лавки, а жрицы лишь отсылали заказ на следующий месяц. Но сейчас Шемхет нужна была какая-то цель, какое-то оправдание для похода, чтобы не чувствовать себя очень глупо, если за воротами никого не окажется.

В масляной лавке Шемхет встретил не сам хозяин, а его сын. Хорошенький, ладный, но совсем невысокий, даже ниже Шемхет. Она сделала заказ, юноша записал его на счет храма и неожиданно подал Шемхет маленькую блестящую бутылочку.

– Это чесночное масло, – сказал он. – Отцу недавно привезли с севера. Оно и вкусное, и целебное. Можно по капле добавлять в еду. Попробуйте. Это подарок.

Шемхет кивнула юноше, отчего его уши зарделись.

Когда она добралась до городских стен, уже вечерело. Солнце еще не зашло, но через час или два начнет садиться.

Шемхет миновала ворота, перешла через широкий мост, встала у дороги и огляделась по сторонам.

– Так я и знала, – сказала она было себе, а потом увидела его.

Он стоял на некотором отдалении ото всех, и никто на него не смотрел. Мимо проходили люди, проезжали крытые повозки, погонщики тянули громко ревущих ослов. Под вечер суета у ворот всегда становилась меньше, к закату человеческий ручей совсем иссякал, потому что на ночь их закрывали. Но сейчас людей было много – воины, крестьяне, ремесленники, жрецы, – и никто не смотрел в эту сторону, никто не видел мертвеца!

Шемхет почувствовала, как покрывается мурашками.

Она не хотела идти к нему, но знала: больше некому. Она – жрица Эрешкигаль, и это ее долг. То, что вывело его из могилы после смерти, было чем-то сильным и злым. Неправильностью мира, несоответствием законам мироздания. И Шемхет должна была это исправить.

Нельзя было оставлять его так, живого мертвого, наедине с его ужасным посмертием – это могло грозить всем людям, живущим в Вавилоне. Да и, в конце концов, в Шемхет еще не выветрилось сострадание к умершим. Оно больше не рвало сердце, как в первые годы работы, но она не омывала их совсем безразлично, как делали старшие жрицы, а старалась немного жалеть каждого.

Убартум, видя это, как ни странно, поощряла Шемхет, велела говорить что-то поддерживающее. Сама Убартум не говорила. Она была сухая, старая, деревянная. Давно, пятьдесят лет назад, ее звали иначе, и у нее были красивые чувственные губы и большие лукавые глаза. Но став верховной жрицей, она отринула прежнее имя и стала Убартум. И губы ее иссохли со временем, а лукавость в глазах сменилась тем тяжелым и горьким, что принято называть прожитыми годами.

Шемхет стояла, смотрела на мертвеца и ждала, когда страх ее спадет, а сострадание возрастет. И как только мера сострадания превысила меру страха, она пошла прямо к нему. Но когда она приблизилась на расстояние пяти шагов, он отвернулся от нее и медленно побрел на юг, по бездорожным холмам.

Шемхет последовала за ним. Мертвый не оборачивался, не говорил и двигался очень медленно. Шемхет старалась идти так же медленно и не смотрела на него. От мертвеца пахло землей и разложением. Шемхет был привычен этот запах, но мешало то, что он исходил от движущегося человека. Глядеть на него было тяжело, неприятно. Шемхет видела трупы и похуже, но они не двигались, не ждали у ворот города, никуда не вели.

День стремительно уходил в сумерки, а Вавилон так же стремительно отдалялся. Шемхет беспокойно оглядывалась: как она попадет в город, если ворота закроются?

Но мертвец все шел и шел вперед.

Тогда она не вытерпела:

– Куда ты ведешь меня?

Ответа не последовало. Тогда она просто встала на месте, и он, не оборачиваясь, тоже сразу остановился. Она сделала несколько шагов назад. Он остался стоять спиной к ней. Шемхет снова двинулась вперед, и мертвец пошел вперед вместе с ней.

Наконец они вышли к небольшой низине. Глина под ногами уже заканчивалась, начинался песок – сколько они будут идти по песку? – но мертвец остановился.

Он повернулся к ней лицом. Шемхет ждала слова, жеста, но он так и стоял. Ветер трепал его обрывки одежды, остатки волос. Лицо мертвеца ничего не выражало, глаза были полуприкрыты. «И хорошо!» – подумала рассеянно Шемхет. Из наружнего глаза всегда начинают разлагаться первыми.

Она огляделась. Низина пролегала между двух холмов. Редкие кустарники, никаких следов человека или животных. Шемхет прошлась туда и обратно, а мертвец не двигался. Она поднялась на холм, оттуда открывался ровный вид на дорогу и Вавилон. Она постояла так некоторое время, размышляя. Потом спустилась к мертвецу и сказала:

– Тебя здесь зарыли. В этом овраге. Ты, должно быть, шел наниматься на работу. По дороге. И там ты встретил разбойника… или нет, ты, наоборот, шел с работ, и у тебя было серебро. А разбойники знали, когда тут ходят рабочие с листками серебра. Ты шел один, у тебя был чуждый вид. Может быть, они заговорили с тобой и, узнав о деньгах, убили. А может, ты в кабаке познакомился с дурным человеком, и он пошел с тобой, притворившись другом, и убил тебя, ведь дорога здесь делает крюк. Тебя никто не похоронил бы тут, если бы не необходимость сокрыть преступление…

Мертвец все также молчал. Шемхет с усилием продолжила:

– Тебя убили внезапно и не похоронили, а просто бросили сюда и закидали землей. Никто не прочитал над тобой прощальной молитвы. Никто не накормил тебя, мертвого. Не обернул в чистую ткань. Не оплакал. Твои родные, должно быть, ждут и зовут тебя. Я не могу найти их – Вавилон велик. Ты мал, ты простой человек. Я попытаюсь, но, скорее всего, я не смогу найти их. Это будет чудо, если