Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Она родила к тому времени двоих – отца и дядю – и носила под сердцем дочь.
Навуходоносор велел больше не поднимать туда воду, и все диковинные растения и цветы, привезенные с севера, умерли от жажды. То, что составляло великую славу Вавилона, царской же рукой было небрежно брошено в пыль, словно заявление: поглядите, как мало я ценю то, что добыто великим трудом!
Он был расточителен и жесток, великий царь Вавилона.
Отец Шемхет, Неруд и Инну, Амель-Мардук, не был ни жесток, ни велик. Придворные поэты славили его разум и умеренность, но лишь немногие догадывались, что за всем этим скрывается нерешительность, непозволительная для царя вавилонского.
– Да что будешь делать с вами! – сказала Неруд, улыбаясь мальчикам. – Ну, раздевайтесь, ныряйте скорее.
Братья с криками скинули туники и полезли в воду. Возле бассейна стало шумно, тесно, людно.
Шемхет попыталась поговорить с Неруд: а что… а как… – но вскоре поняла бесплодность своих усилий.
Неруд улыбалась, глядя на мальчиков. Она любила их, и те платили ей совершенно исступленной нежностью. Матери у них были разные, и они совсем не походили друг на друга внешне – один был тощий, другой тучный, у одного волосы вились, у третьего были почти прямые. Но когда они двигались, то получалось, что вместе они составляют единое целое. Они плохо знали Шемхет, которая уже ушла жить в храм, когда они родились. Они знали только, что это их сестра, что она своя.
Братья пока воспитывались в гареме, но на будущий год их уже отдадут мужчинам: учиться править колесницей, стрелять из лука, читать и писать, запоминать священные гимны. Неруд дышала над пухом их волос, оплакивая их грядущее превращение в мужчин, как оплакивала бы взросление своих собственных детей.
Кроме этих мальчиков у Амель-Мардука было еще трое старших сыновей. Но двое погибли на поле брани, а третий умер от болезни, и теперь старшему царскому сыну было всего шесть лет. Их отец был еще достаточно молод, и никто не сомневался, что его сыновья успеют возмужать к тому времени, когда одному из них придется править.
Шемхет, потерпев неудачу в попытках перекричать братьев, обняла сестер, снова пообещала прислать Инну снадобье от ожогов и вышла из гарема.
Ночью, когда Шемхет легла спать, снилось ей, что она жена Арана и почти не покидает высоких глиняных стен его дома, в котором есть сад и бассейн. И вечно ждет его из походов, и омывает его раны. А он глядит на нее неизменно ласково, и у их детей мягкие кудрявые волосы.
И такая судьба казалась ей и манящей, и отталкивающей.
Глава 3
Колыбельная для мертвеца
Шемхет встала раньше обычного, еще затемно. Сегодня должна была прибыть новая жрица, молодая девушка, которую обучали в одной из деревень недалеко от Сиппара. Шемхет знала, почему потребовался ее переезд в Вавилон: их было мало, жриц богини Эрешкигаль. Они работали с мертвыми телами, болели и умирали чаще, чем обычные люди. А город рос, и они уже не справлялись с тем потоком работы, который им приходилось делать.
Шемхет стояла за то, чтобы взять девочек-подростков и за несколько лет получить из них молодых жриц, воспитанных в традициях храма, а не брать кого-то и переучивать. Но верховная жрица, седая старая Убартум, решила иначе.
Жрицы сели завтракать. Рабыни пронесли перед ними миску для омовения рук. Сегодня было как-то особенно напряженно, все предчувствовали появление нового человека, который неизбежно внесет смуту.
Потом они разбрелись по Дому Праха. Шемхет прочитала записи о просьбах жителей, принесших жертвы на этот день – следовало заколоть овцу, слепить демона из праха, прочитать два заклинания и слепить три защитные таблички. Занятая хлопотами, Шемхет чуть не пропустила прибытие новенькой. Она лепила табличку, отгоняющую демоницу-Ламашту – ту, что крадет новорожденных, душит детей в утробах матерей, так что на свет они рождаются уже синими, молчаливыми. Мертвыми.
Послышался шум, но Шемхет, которой, конечно, было любопытно, строго велела себе доделать дело. Для того чтобы отогнать Ламашту, нужно было изобразить демона Пазузу, ее мужа. Женщина, для которой она лепила табличку, родила мертвецов три раза, несмотря на щедрые жертвы Иштар. Три мертвых ребенка подряд… Она, должно быть, совсем отчаялась.
Шемхет доделала табличку. Закрыв глаза, протянула над ней ладонь, скороговоркой прочитала заклинание, накрыла ее чистой тканью и оставила высыхать. Она взяла полотенце и, не успев толком вытереть руки, вымазанные в красной глине, вышла во двор служебных помещений храма.
Новая жрица стояла, осторожно оглядываясь. Она была… Очень красивой, решила Шемхет. Высокая грудь, крутые бедра, симметричные глаза редкого оттенка: черные, но с отчетливо проглядывающим багрянцем. Да, красивая очень земной, плотской красотой – на такую, должно быть, оборачиваются мужчины.
– Я рада приветствовать тебя, – сказала ей Шемхет, продолжая вытирать руки, запачканные красной глиной.
Новая жрица улыбнулась. Даже зубы у нее были белые и ровные.
Убартум сказала:
– Это Шемхет, она жрица-царевна, как и я. А это Айарту.
– Давно ты изучаешь жреческий путь? – спросила Шемхет.
Когда Айарту начала отвечать, оказалось, что у нее деревенский выговор, а речь дружелюбная и быстрая:
– Всего третий год! Мой дядя глиномес, не из тех, что делают красивые сосуды, нет, совсем нет, он укладывает и обжигает кирпичи, и три моих двоюродных брата тоже, и четвертый будет, но пока ему только семь лет, он учится еще…
Убартум смотрела на это как обычно: равнодушно. Но в уголках ее губ притаилась, так и не появившись до конца на свет, снисходительная улыбка. Шемхет сразу поняла, что новая жрица чем-то понравилась Убартум.
Шемхет провела Айарту в ее комнату, велела привратникам занести два ее сундука. Сама принесла две таблички, положила их на столик и сказала:
– Я не знаю, как читали Воззвание к Эрешкигаль в вашем храме. Вот наши тексты. Сегодня отдохнешь, раз с долгой дороги. Разбери вещи, узнай, что и где находится в храме. Где что лежит. Завтра начнется работа.
Айарту кивала, потом сказала:
– Надо же, своя комната! Я никогда не жила так богато… Только я не смогу прочитать.
– Ты не умеешь читать? – недоверчиво спросила Шемхет.
Все жрицы, поступавшие в храмы с юного возраста, обучались в нем. Те же, кого растили в семье до начала первой крови, были дочерями богатых и знатных родов и получали домашнее обучение. Неграмотная жрица – большая редкость.
– Я только три года в храме, – сказала Айарту, – а до этого по хозяйству тетке помогала. Никогда не думала, что стану жрицей. Думала, выйду замуж за соседского парня. Он был такой красивый, высокий, и глаза у него были желтые, как песок. У него было красивое имя: Угбару…
– А сколько тебе лет? – спросила Шемхет, опасаясь снова утонуть в обстоятельствах жизни Айарту и проглядеть главное.
– Да двадцать исполнилось. Я никогда не думала, что буду жрицей. Я думала, что у меня к двадцати годам будет трое деток.
Айарту вдруг погрустнела и села на кровать. Шемхет, подумав, села рядом. Девушки молчали. Они оказались примерно одного возраста – Шемхет была на три года старше, – но при этом очень сильно отличались. Не чертами даже, а выражениями лиц.
– Просто у меня открылся дар, – внезапно выпалила Айарту. – Четыре года назад. Я стала видеть. Демонов. Болезни. Кто когда умрет. Все сначала думали, что мое лицо облепил демон, хотя я им говорила, что это не так. А там многих самих демоны схватили за руку. Они потом мне поверили. И отвели меня в храм. Куда еще было меня девать? Ашипту у нас в деревне не было, да и боюсь я в колдуны идти…
– А мертвецов обмывать и резать не боишься? – спросила Шемхет, все еще взвешивая ее слова: верить им или нет, и если верить, то насколько.
– Нет, – подумав, ответила Айарту, – они же ничего не делают плохого. И страдания их закончились.
– Ты говорила, что видишь демонов. А еще что ты видишь?
– Ну, могу что-то про людей увидеть. Если у кого-то что-то болит или если кто-то носит ребенка и не знает об этом.
