Проект "Воскрешение" - Александр Науменко

ежегодных троп.

«Да плевать. Если вырвемся, то найдём путь к людям».

Через пять минут они снова пошли. Косой вёл уверенно, ни разу не остановился в раздумьях, ни разу не оглянулся на стороны. Он шёл, как шёл бы волк, прямо, без колебаний, подчиняясь инстинкту, который заменял ему карту и компас.

Олег шагал, превозмогая тупую, пульсирующую боль в животе, которая при каждом шаге отдавалась в позвоночник. Каждый вдох давался с трудом. Лёгкие словно уменьшились в размере, и он чувствовал на губах соленый привкус крови, видимо, при ударе он прикусил язык. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который медленно, сантиметр за сантиметром, заполнял его сознание.

Он смотрел на спину Косого, на его татуированную шею, где среди морщин виднелась синяя точка, и понимал, что шансов у них почти нет. Эти люди не были просто беглецами. Они представляли собой продукт системы, которая вытравила в них всё человеческое, оставив только животные инстинкты и звериную жестокость. Мужчина отчетливо осознавал, что как только они дойдут до безопасного места, как только нужда в проводниках или живом щите отпадет, их просто спишут в расход. Он представлял, что эти волки сделают с Юлей перед тем, как нажать на спуск, и от этих мыслей ему хотелось выть, броситься на них с голыми руками, лишь бы прекратить это ожидание неизбежного.

Тем временем, Хрящ и Косой начали негромкий разговор, не обращая внимания на пленников, словно те были просто вьючным скотом.

— Слышь, Кося, а помнишь Седого с третьего барака, — прохрипел Хрящ, перепрыгивая через поваленную лесину. — Тот, который на шнифтах стоял, когда мы рывок готовили.

— Помню, чё не помнить, — отозвался Косой, не оборачиваясь. — Сдал он нас, падла. Я кожей чувствую, что это он куму капнул про подкоп в промке.

— Да не, он ровный пацан был, — возразил Хрящ, шумно отдуваясь. — Его потом в шизо закрыли на месяц, он там чуть дуба не врезал от холода. Скорее всего, это Рыжий ссучился, он всегда под хозяином ходил, шнырил по углам, вынюхивал.

— Рыжего в Иркутске встречу, перо в бок вставлю, — спокойно, как о чем-то обыденном, проговорил Косой. — За то, что из-за него нам пришлось через болото переть, я ему лично зенки выдавлю. На зоне сейчас вообще один беспредел, молодых нагнали, масти не знают, за понятия не трут. Каждому второму охота в авторитеты, а за душой ни хрена, кроме гонора копеечного.

— Это точно, — согласился Хрящ. — Раньше воры слово держали, а сейчас каждый суслик в поле агроном. Помнишь, как мы на пересылке с тем греком сцепились, который маляву пытался заныкать. Вот это был замес, я ему тогда всю харю вскрыл, до сих пор, небось, шрамы носит.

Олег слушал их будничные рассказы о нарытых подкопах, предательствах, жестоких расправах и лагерной иерархии, и с каждым словом его надежда на спасение таяла. Для них убийство было лишь рабочим моментом, досадной необходимостью или способом развлечься. Тайга вокруг, которая раньше казалась ему величественной и прекрасной, теперь превращалась в огромную зеленую могилу, готовую принять их тела без единого звука протеста.

Прошло ещё около двух часов. Солнце перевалило через зенит и начало клониться к верхушкам деревьев, и свет в тайге изменился, стал гуще, янтарнее, тени удлинились. Олег чувствовал, как ноют плечи под лямками рюкзака, как наливаются тяжестью голени. Юля спотыкалась всё чаще. А потом тайга расступилась.

Это произошло внезапно, без предупреждения. Густой ельник кончился, и они вышли на прогалину. Трава здесь вымахала по пояс, жёсткая, жёлто-зелёная, и среди травы торчали скелеты каких-то кустарников, сухих и ломких. А за травой, в глубине прогалины, поднималось сооружение.

Олег увидел его и остановился.

«Что это?»

Забор. Точнее, то, что когда-то забором являлось. Бетонные столбы, покосившиеся, оплетённые диким хмелем и повиликой, между ними остатки колючей проволоки, ржавой до черноты, провисшей, местами оборванной. Ворота, металлические створки, одна свалилась и лежала в траве, другая держалась на единственной петле и стояла наискосок, как косое распятие. За воротами, бетонная площадка, растрескавшаяся, с пробившимися сквозь трещины берёзками-подростками, тонкими и бледными. И дальше, здание.

Двухэтажное. Кирпичное. Стены в грязно-зелёных разводах мха, плесени и лишайника. Штукатурка, там, где она когда-то имелась, облупилась, обнажив кладку, тёмно-бурую, рассыпавшуюся по краям. Окна зияли пустотой. Ни тебе стёкол, ни тебе рам, только чёрные прямоугольники проёмов, из которых свисали какие-то волокнистые космы, то ли мох, то ли остатки занавесок, истлевших за десятилетия. Крыша просела посередине, и стропила торчали, как рёбра мёртвого животного.

А справа от здания, в тридцати метрах, стоял ангар. Металлический, полукруглый, весь в бурой ржавчине, местами проеденный насквозь, как решето.

— Ну ни хрена себе, — протянул Косой, остановившись.

Хрящ вышел из-за спин супругов, встал рядом с Косым. Оба смотрели на сооружение.

— Это чё за хата? — спросил Хрящ.

— Хрен его знает. Военка какая-то. Вон, колючка. И забор. Закрытая контора.

— С войны, что ли?

— Похоже. Гляди, кладка какая. Такую в сороковых-пятидесятых клали. У бати на заводе такая же стояла.

— Ну чё, Кося, крыша?

Косой осклабился. Зубы у него оказались жёлтые, частично стальные, и в этом оскале промелькнуло что-то хищное, довольное.

— Крыша, Хрящ. Пойдём, пошмонаем.

— Давайте, давайте, поршнями шевелите, — ткнул он стволом в спину супругов.

Они прошли через ворота. Бетон под ногами крошился, из трещин поднимались метёлки иван-чая и крапивы. Олег шёл и чувствовал, как что-то неуловимо менялось в воздухе. Не запах, не температура, что-то другое. Тяжесть. Как будто воздух здесь плотнее, гуще, как будто само пространство сопротивляется вторжению.

Они подошли к зданию. Входная дверь, точнее, дверной проём, потому что от двери сохранились только петли и нижний фрагмент деревянной обшивки, покрытый зелёной слизью. Косой заглянул внутрь, присвистнул.

— Фонарь дай, — бросил он Хрящу.

Хрящ протянул ему один из отобранных фонарей. Косой включил, луч скользнул по коридору.

— Ну, туристы, — обернулся он к Олегу и Юле, — вперёд. Дамы первые.

Юля не двинулась. Олег взял её за руку.

— Пошли, — шепнул он. — Пошли, я рядом.

— Только без глупостей. Лишний шаг и в теле твоей бабы появится несколько