Часть 1
Проект «Воскрешение».
Тайга начиналась за Усть-Илимском, сразу за последней бензоколонкой, где асфальт обрывался и грунтовка ныряла в зелёное месиво елей, пихт и лиственниц. Олег каждый раз замечал этот рубеж, эту невидимую черту, за которой сотовая связь превращалась в фикцию, а навигатор показывал пустое зелёное пятно без единого названия. Он выключал телефон, убирал его в нагрудный карман и чувствовал, как расправляются плечи, будто кто-то снимал с них невидимый хомут.
Юля шагала впереди, чуть покачивая бёдрами под тяжестью рюкзака. Её русые волосы, стянутые в тугой хвост, мотались из стороны в сторону, как маятник, туда-сюда, туда-сюда. Она шла уверенно, привычно выбирая тропу среди корней и замшелых валунов, и Олег, глядя на её спину, каждый раз удивлялся, как школьная учительница немецкого языка, женщина, проводившая десять месяцев в году среди тетрадей и детского гомона, так легко и естественно вписывалась в эту первобытную зелень.
Пятое лето подряд. Их традиция. Как у Лукашина ходить в баню тридцать первого декабря, или как у тёщи, печь блины на Масленицу в количестве, способном накормить роту. Только у Олега и Юли вместо бани и блинов, тайга. Две недели без людей, без интернета, без ученических сочинений про летние каникулы и без разобранных коробок передач.
— Олег, стой.
Юля остановилась, вскидывая руку. Он замер, привычно напрягся, но тут же расслабился, увидев, как она медленно вытягивает из кармана камуфляжной куртки старенький фотоаппарат. Canon, ещё плёночный, купленный на барахолке в Иркутске три года назад. Юля принципиально не снимала на цифру. Говорила, что плёнка честнее.
— Смотри, какой свет.
Он посмотрел. Солнце пробивалось сквозь хвойный полог косыми столбами, и в этих столбах кружились мошки, пыльца, какая-то невесомая органическая взвесь, превращавшая обычный подлесок в декорацию к фильму Тарковского. Юля щёлкнула затвором, потом ещё раз, чуть сместившись влево.
— Жалко, что потом половина не получится, — проговорил Олег, поправляя лямку рюкзака. — Как в прошлый раз, помнишь? Двадцать кадров, а нормальных три.
— Четыре, — поправила жена, убирая камеру. — И тот, с рекой, вообще шедевр. Я его на работе в рамку поставила.
Они шли уже четвёртый час. Тропа, размеченная в прошлом году зарубками на стволах, местами терялась, заросшая папоротником и кислицей, но Олег помнил направление. Он вообще хорошо ориентировался в лесу, чувствуя стороны света нутром, как некоторые чувствуют перемену погоды. Отец научил, ещё в детстве, когда они ходили за грибами в леса под Братском. Отец, молчаливый, жилистый мужик, работавший крановщиком на ГЭС, никогда не объяснял словами. Просто шёл, показывал, и Олег впитывал.
— Давай здесь передохнём минут десять, — предложила Юля, кивнув на поваленную берёзу.
Ствол лежал удобно, почти горизонтально, подпёртый собственными ветками, и кора на нём, хоть и потрескавшаяся, ещё держалась.
— Рано. Надо до ручья дойти, там и встанем.
— До ручья ещё часа полтора. У меня ноги гудят.
— Ты же в прошлом году до Каменной гряды без привала дошла.
— В прошлом году мне тридцать один исполнилось. А теперь тридцать два. Чувствуешь разницу?
Олег посмотрел на неё. Юля стояла, прислонившись к стволу лиственницы, и улыбалась, но под глазами у неё залегли тени, и дыхание сбивалось чаще, чем обычно. Учебный год закончился две недели назад, а она до сих пор не отоспалась. Олег видел, как ещё до отпуска она ворочалась ночами, как утром за завтраком молча размешивала сахар в кружке, глядя в одну точку, как на её столе копились тетради с контрольными, которые нужно проверить до каникул.
— Ладно, — скинул он рюкзак и сел на берёзовый ствол.
Дерево чуть просело, но выдержало.
— Десять минут.
Юля села рядом, вытянула ноги в тяжёлых трекинговых ботинках, расшнуровала левый, помассировала ступню.
— Красиво здесь, — произнесла она негромко, откинув голову назад. — Каждый раз красиво, и каждый раз по-другому.
Олег достал из бокового кармана рюкзака термос, налил чай в крышку, протянул ей. Юля отпила, скривилась.
— Ты снова три ложки сахара положил.
— Нет.
— Не ври.
— Две с половиной.
— Олег.
— Ну три. Нам энергия нужна.
Она покачала головой, но допила. Потом достала из рюкзака пакет с бутербродами. Чёрный хлеб, сало, чеснок, порезанный тонкими пластинками. Олег готовил их утром, перед выходом, ещё в Усть-Илимске, на кухне съёмной квартиры, которую они арендовали на одну ночь. Хлеб чуть подсох, но сало оставалось плотным, с розовыми прожилками мяса.
— Знаешь, что мне Марина Викторовна перед отпуском сказала? — спросила Юля, откусывая бутерброд.
— Что ты ненормальная?
— Почти. Она говорит: «Юля, зачем вам этот лес, поезжайте в Турцию, как нормальные люди». А я ей: «Марина Викторовна, в Турции нет кедровых орехов и медвежьих следов». А она: «Слава богу».
Олег усмехнулся. Он представил завуча, Марину Викторовну, полную женщину с химической завивкой, которая считала, что отпуск без моря и шведского стола не считается отпуском.
— А я Серёге с работы сказал, что мы в тайгу, так он посмотрел на меня, как на больного, — проговорил Олег, жуя. — Спрашивает: «А жена-то как? Согласилась?» Я говорю: «Она первая предложила». Он аж ключ гаечный выронил.
Юля засмеялась. Смех у неё получался тихий, грудной, и в тишине тайги звучал мягко и тепло, как далёкий колокольчик.
— Ещё полчаса, и я бы согласилась на Турцию, — произнесла она, растирая колено. — Но потом вспоминаю вот это…
Она обвела рукой зелёную стену деревьев, столбы света, мох на камнях.
— и понимаю, что никакое море не сравнится.
— Мне бы ещё ногу твою подлечить.
— Нога в порядке. Просто мышцы забились.
— Я же предлагал кроссовки новые купить.
— Эти ботинки отличные. Я к ним привыкла.
Олег промолчал. Он знал, что спорить с Юлей о ботинках, как спорить о герундии в немецком языке, бессмысленно, потому что она всегда права, даже когда не права.
Он потянулся за вторым бутербродом, и в этот момент где-то справа, за частоколом стволов, треснула ветка.
Олег замер с протянутой
