Проект "Воскрешение" - Александр Науменко
— Нет. Они находились в состоянии консервации. Контейнеры герметичны. Без доступа воздуха процесс не запускается. Пока контейнеры закрыты, объекты спят. Если их можно назвать спящими.
— А когда зэк пнул контейнер и тот раскрылся… — Именно. Крышка сорвалась, воздух пошёл внутрь, и процесс начался. Турист описывает, что сначала задвигались пальцы. Потом рука. Потом тело целиком. Вся активация заняла, по его словам, не более минуты. Энергию, как я предполагаю, даёт этим тварям человеческая плоть. Точнее, её поедание.
Латыпов замолчал. За иллюминатором тайга расстилалась до горизонта, безбрежная и безразличная, и где-то там, под этим зелёным покровом, в бетонном подвале сгоревшего здания, стояли контейнеры. Закрытые. Пока ещё закрытые.
— Но я скажу тебе вот что. Этот объект существует. Он значится в архивных документах. Объект 31-Д, законсервирован в пятьдесят третьем году по приказу заместителя министра обороны. После смерти Сталина множество секретных программ были свёрнуты. Некоторые передали в другие ведомства, некоторые уничтожили, а некоторые просто закрыли и забыли. Объект 31-Д попал в третью категорию.
— Забыли? — переспросил Латыпов с нескрываемым удивлением. — Как можно забыть о военном объекте с биологическим материалом высшего уровня опасности?
Дроздов усмехнулся, но усмешка получилась невесёлой, а скорее горькой.
— Ты молодой, Тимур. Ты не представляешь, какой хаос творился в пятьдесят третьем. Берия арестован, расстрелян. Вся система безопасности перетряхнута сверху донизу. Люди, которые знали об этом объекте, либо погибли, либо были репрессированы, либо замолчали, чтобы самим не оказаться в расстрельном списке. Документация ушла в архив, который несколько раз переезжал, реорганизовывался, и даже частично горел в шестьдесят восьмом. Папка, которую я нашёл, лежала в разделе, который не открывали с семьдесят четвёртого года. На ней стоит штамп последнего просмотра, шестое марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого. Пятьдесят лет назад. Понимаешь, полвека.
— А те, кто работал непосредственно на объекте? — спросил капитан. — Учёные, охрана, персонал? Они тоже все исчезли?
— Объект обслуживала группа из двенадцати человек. Шестеро учёных, четверо военных охранников, двое техников. Руководил группой некий профессор Кравцов, специалист по биохимии из Ленинградского университета. В пятьдесят третьем, когда объект законсервировали, весь персонал получил предписание о переводе на другие объекты. Кравцов, по документам, был переведён в какой-то закрытый НИИ под Свердловском. Дальше его след теряется. Остальные тоже рассеялись по системе. Кто-то, вероятно, дожил до старости и унёс тайну в могилу. Кто-то попал под очередную чистку. Кто-то просто забыл, потому что люди умеют забывать то, что слишком страшно помнить.
Дроздов помолчал, глядя на свои сцепленные пальцы.
— Знаешь, что самое страшное? Не то, что объект забыли. Объект можно найти заново, что мы и делаем. Самое страшное, что за семьдесят лет никто не проверял, целы ли контейнеры. Никто не приезжал, не осматривал, не замерял. Здание гнило, крыша протекала, подвал заливало грунтовыми водами, а внутри контейнеров лежало то, что способно подняться и убивать. И всем было всё равно. Потому что никто не знал. А те, кто знал, молчали.
Вертолёт качнулся, начиная снижение. Верхушки деревьев за иллюминатором поднялись, приблизились, и Латыпов увидел внизу прогалину, на которой ещё курились остатки строений. Обгоревшие кирпичные стены, скелет ангара, чёрное пятно выжженной земли. И вокруг этого пятна, зелёная, равнодушная, бескрайняя тайга.
Капитан смотрел на дымящиеся руины и пытался совместить в голове две картинки. Первую, ту, что видел глазами. Обгоревшие останки ангара, мирную зелень тайги вокруг. И вторую, ту, что нарисовал для него Дроздов, подземный зал с рядами железных саркофагов, внутри которых ждут бледные тела, пропитанные химическим составом, рецепт которого умер вместе с безумным немецким учёным в огне бомбардировки.
— Товарищ полковник, — повернулся он к Дроздову. — А откуда уверенность, что пожар их не уничтожил? Турист ведь поджёг ангар, всё горело. Даже перекинулось на здание.
— Подвал. Сорок сантиметров армированного бетона между первым этажом и подвалом. Пожар был наверху. Внизу могло стать жарче, могло просочиться что-то через трещины в перекрытии, но полностью уничтожить содержимое обычный пожар не способен. Тем более металлические контейнеры, которые, судя по описанию, изготовлены из специального сплава. Немцы умели делать вещи на совесть, особенно когда дело касалось оружия.
Вертолёт качнулся сильнее, заходя на посадку, и Латыпов ухватился за ремень, чувствуя, как желудок подпрыгивает к горлу. Но тошнило его не от болтанки.
Машины сели одна за другой на относительно ровный участок бетонной площадки, которую предварительно расчистили от обломков пожарные и инженерные войска. Винты замедлились, и звук их сменился затухающим свистом, после чего наступила относительная тишина, заполненная только птичьим гомоном и потрескиванием остывающих углей.
Бойцы спецподразделения рассыпались по периметру, занимая позиции, устанавливая наблюдательные посты. Двое сапёров прошлись по территории с миноискателями, не столько ища мины, сколько выполняя протокол. Техники развернули аппаратуру связи, подключились к спутниковому каналу. Полевой лагерь возник в течение сорока минут, палатки, генератор, осветительные мачты, хотя до темноты оставалось ещё несколько часов.
Первым делом полковник приказал выставить двойное оцепление по периметру. Внешнее кольцо на расстоянии ста метров от руин, внутреннее на расстоянии тридцати. Между кольцами расположились снайперские пары, хотя сам полковник не до конца понимал, какой толк от снайперов против того, что описывали туристы. Но дисциплина и протокол были единственным, за что можно было держаться в ситуации, где рациональное мышление буксовало и проскальзывало, как колесо в грязи.
Лагерь разбили в северной части прогалины, на максимальном удалении от здания. Палатки стояли ровно, по-военному аккуратно, и генератор мерно тарахтел, питая аппаратуру связи и осветительные мачты. Воздух пах гарью и хвоей, и эти два запаха, один мёртвый, другой живой, перемешивались и спорили друг с другом, создавая ощущение, от которого хотелось поёжиться.
Латыпов подошёл к полковнику, который молча стоял и рассматривал руины.
— Товарищ полковник, периметр установлен. Связь со штабом устойчивая. Медицинский пост развёрнут. Бойцы готовы.
— Хорошо.
— Разрешите вопрос личного характера?
Дроздов повернул голову, чуть приподняв бровь.
— Вы верите в то, что рассказали туристы? Я имею в виду, по-настоящему верите?
Полковник долго смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на усталость, какой бывает не от бессонницы, а от слишком долгого знания о слишком тяжёлых вещах.
— Я видел документы, Тимур.
