Проект "Воскрешение" - Александр Науменко

научных разработок. Американцы забрали ракетчиков, фон Брауна и его людей. Это всем известно. Но были и другие программы, о которых не знает почти никто. Третий рейх вёл десятки секретных проектов в области, которую сегодня мы бы назвали биоинженерией, хотя тогда такого термина ещё не существовало. Один из этих проектов назывался «Auferstehung». По-немецки это означает «Воскрешение».

Латыпов слушал молча, не перебивая.

Он хотел задать вопрос, но сдержался. Помощник видел, что полковник говорит не для обсуждения, а для того, чтобы подготовить его к тому, что ждёт внизу, за стенами этих догорающих руин. Лицо Дроздова в полумраке вертолётного чрева казалось застывшим, и только глаза двигались, перебегая от одной точки к другой, как будто он видел перед собой не борт машины, а те самые архивные документы, прочитанные ночью.

— Ты когда-нибудь слышал про проект «Аненербе»? — спросил вдруг начальник, повернув к нему голову.

— В общих чертах, товарищ полковник. Институт при СС. Оккультные исследования, поиск арийских корней, экспедиции в Тибет. Шарлатанство, по большей части.

— По большей части, да. Но не целиком. Среди всей этой мистической мишуры, среди рунических камней и тибетских свитков, были направления вполне научные. И вполне смертоносные.

Полковник помолчал несколько секунд, после чего продолжил:

— Проект курировало подразделение «Аненербе», институт наследия предков при СС. Руководил им некий доктор Генрих Ульрих, биохимик из Мюнхенского университета. До войны он занимался вполне легитимными исследованиями в области регенерации тканей, публиковал статьи, выступал на конференциях. Но в сорок первом его забрали в «Аненербе», и с этого момента его имя исчезло из всех открытых источников.

— И что, советская разведка знала о нём?

— Знала. Ульриха пытались найти после капитуляции. Американцы тоже его искали, кстати. Но он исчез. Предположительно, погиб при бомбардировке Дрездена в феврале сорок пятого, хотя тело так и не нашли. Зато нашли его лабораторию. Точнее, то, что от неё осталось. Подземный комплекс в Тюрингии, в горном массиве Гарц. Три яруса, вырубленных в скале. Когда наши туда вошли, большая часть оборудования была уничтожена. Немцы взорвали входы, залили коридоры бетоном. Но один ярус уцелел. Нижний. И там стояли контейнеры.

Дроздов произнёс последнее слово с особым нажимом, и Латыпов понял, что именно эти контейнеры сейчас ждут их внизу, в подвале горящего здания посреди сибирской тайги.

— Те самые?

— Те самые. Или такие же. Их вывезли. Несколько десятков единиц. Часть отправили в Москву, в закрытые институты. Часть распределили по хранилищам на территории Союза. Объект 31-Д, судя по документам, принял четырнадцать контейнеров серии AF в сорок седьмом году.

Дроздов вновь помолчал, потёр переносицу.

— То, чем Ульрих занимался в рамках проекта «Воскрешение», до конца неясно до сих пор. Документация, которую удалось захватить, была неполной. Многое уничтожили сами немцы при отступлении. Но из того, что осталось, вырисовывается следующее. Ульрих работал над созданием биологических объектов, способных функционировать после прекращения нормальных жизненных процессов. Проще говоря, он пытался создать организмы, которые продолжают двигаться, реагировать, действовать после того, что мы называем клинической смертью.

Латыпов почувствовал, как волоски на предплечьях встали дыбом, хотя в вертолёте было душно и жарко. Он потёр руку, пытаясь унять это ощущение, и задал вопрос, который не мог не задать.

— Товарищ полковник, а в документах сказано, как именно он этого добивался? Какая технология?

Дроздов покачал головой.

— Документация обрывочная. Многое зашифровано, причём не стандартными шифрами Вермахта, а чем-то своим, что до сих пор не расшифровали полностью. Но кое-что понятно. Ульрих работал с особым видом консервирующего состава, химической среды, в которой человеческое тело могло сохраняться неопределённо долго. Не как мумия, не как замороженный труп, а в некоем промежуточном состоянии. Клетки не живые, но и не мёртвые. Метаболизм остановлен, но способен возобновиться при определённых условиях.

— При каких условиях?

— Контакт с воздухом. Обычным воздухом. Кислород запускает в этих тканях какую-то цепную реакцию. Как если бы ты снял крышку с кастрюли, где варево стояло семьдесят лет, и оно вдруг закипело.

Капитан представил это. Представил тёмный подвал, контейнер, откинутую крышку, и нечто внутри, что начинает шевелиться, просыпаясь от химического сна длиной в человеческую жизнь. По спине мгновенно прошла волна мурашек, холодных, колючих.

— А откуда немцы брали материал? — спросил он, уже зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

— Оттуда, откуда ты думаешь, Латыпов. Концлагеря. Военнопленные. Подопытные. Люди.

Последнее слово Дроздов произнёс почти шёпотом, и гул вертолётных двигателей не сумел заглушить тяжесть, которая в нём прозвучала.

— Это невозможно, — произнёс Латыпов, и тут же пожалел о сказанном, потому что полковник посмотрел на него так, как смотрят на курсанта, заявившего, что земля плоская.

— Я тоже так думал. До вчерашнего дня. Из показаний тех двоих туристов следует, что они видели тела, которые пролежали в герметичных контейнерах предположительно более семидесяти лет. После вскрытия контейнера эти тела пришли в движение. Атаковали людей. Проявляли агрессию, силу и координацию. Огнестрельное оружие не оказало на них существенного воздействия.

Латыпов молчал. Рот у него приоткрылся и закрылся снова. Он был рационалистом, выпускником академии ФСБ, человеком, привыкшим оперировать фактами и доказательствами. То, что рассказывал начальник, не укладывалось ни в одну из его ментальных схем.

— Товарищ полковник, — начал он осторожно, — а насколько можно доверять показаниям этих людей? Они пережили тяжёлый стресс. Их захватили вооружённые преступники, они провели много часов в условиях прямой угрозы жизни. Возможно, они видели что-то иное и интерпретировали увиденное через призму шока.

— Возможно, — согласился Дроздов. — Именно поэтому мы летим туда. Чтобы проверить.

Латыпов кивнул, но внутри него боролись два чувства. Рациональная часть, вскормленная академией и годами аналитической работы, твердила, что показания туристов не могут быть правдой. Что стресс, обезвоживание, страх, способны исказить восприятие до неузнаваемости. Что мёртвые тела не встают. Не ходят. Не нападают. Что это физически невозможно. Но другая часть, та, что работала на уровне интуиции и которую невозможно было заглушить никакими доводами рассудка, тихо нашёптывала, что полковник Дроздов не из тех людей, которые срываются посреди ночи и поднимают по тревоге спецподразделение из-за бреда двух перепуганных отпускников.

— Товарищ полковник, разрешите ещё один вопрос.

— Спрашивай.

— Если предположить, что показания туристов правдивы, хотя бы