Проект "Воскрешение" - Александр Науменко

жёлтыми полосами, тёплыми, спокойными, обыкновенными.

Часть 2

Спустя сутки тайга ещё курилась. Столб дыма поредел, но не исчез, и с высоты его было видно отчётливо. Серый палец, указывающий в небо посреди бескрайнего зелёного ковра. Два вертолёта Ми-8 шли строем, держась на расстоянии трёхсот метров друг от друга, и рокот их двигателей прокатывался над верхушками елей тяжёлой басовитой волной. В чреве ведущей машины, на откидных лавках вдоль бортов, сидели двенадцать человек в полной боевой экипировке. Бойцы спецподразделения, собранные по тревоге из расположения в Красноярске менее восьми часов назад. Рядом с ними, двое в штатском, хотя штатское на них смотрелось так же естественно, как седло на корове. Выправка, стрижки, взгляды, всё выдавало людей из ведомства.

Полковник Дроздов сидел у иллюминатора, чуть наклонив крупную седую голову, и смотрел на тайгу, которая проплывала внизу однообразным зелёным потоком. Лицо у него было тяжёлое, с глубокими складками и крупным подбородком, покрытым синеватой щетиной. Глаза запали, и под ними залегли тёмные полукружья, потому что полковник не спал уже больше тридцати часов, с того самого момента, когда на его стол легла шифрограмма из Усть-Илимска. Обычная, рутинная, одна из сотен, которые проходили через его отдел ежедневно.

Двое туристов, захваченных беглыми заключёнными. Обнаружены военным вертолётом. Освобождены. Состояние удовлетворительное. Но в тексте шифрограммы мелькнуло нечто, что заставило Дроздова отложить кружку с остывшим кофе и перечитать документ трижды.

Заброшенный военный объект. Контейнеры с маркировкой на немецком языке. Надписи, содержащие слова «биологический материал» и «проект Воскрешение». Само по себе упоминание немецкой маркировки ничего бы не значило. Мало ли трофейного барахла осталось рассовано по складам и базам от Калининграда до Владивостока. Но два слова зацепились за что-то глубоко внутри, за осколок памяти, который Дроздов не мог ухватить целиком, но который не давал покоя, как заноза под ногтем.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза и начал вспоминать. Это было давно. Начало двухтысячных, может, две тысячи третий или четвёртый год. Дроздов тогда ещё ходил в майорах и служил в аналитическом управлении. Старик Щербаков, его тогдашний начальник, грузный, лысый, с вечно красным лицом и привычкой стучать карандашом по столу, однажды задержал его после совещания. Они остались вдвоём в кабинете, и Щербаков, понизив голос до почти неслышного бормотания, рассказал ему историю, которую сам слышал от своего предшественника. Про то, что после войны на территории Советского Союза было создано несколько десятков закрытых хранилищ для трофейных немецких разработок. Большинство из них со временем расформировали, материалы передали в институты или уничтожили. Но некоторые, по словам Щербакова, просто потерялись в бюрократическом хаосе пятидесятых.

«Есть вещи, которые государство прячет не от врагов, а от самого себя, — сказал тогда начальник, постукивая карандашом по краю пепельницы. — И бывает, что прячет так хорошо, что потом само найти не может».

Дроздов спросил тогда, что именно хранилось на этих объектах. Щербаков смотрел на него долго, оценивающе, а потом махнул рукой и сказал, что точно не знает, но слышал про биологические программы, про какие-то эксперименты с живыми тканями, и что название одной из этих программ звучало на немецком как «Auferstehung». Воскрешение. Щербаков произнёс это слово с отвращением, как произносят названия болезней, и больше к этой теме не возвращался. Через полгода он вышел на пенсию, а ещё через год умер от инфаркта, унеся с собой всё, что знал и чего не рассказал.

Полковник тогда не придал этому разговору особого значения. Мало ли баек ходит по коридорам ведомства. Он сам слышал десятки подобных историй про тайные лаборатории, спрятанные архивы, засекреченные эксперименты. Большинство из них оказывались пустышками, раздутыми пересказами давно списанных проектов. Но название застряло в памяти. «Auferstehung». И когда двадцать лет спустя это же слово всплыло в рутинной шифрограмме из Усть-Илимска, Дроздов почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, тот самый, который опытный оперативник учится распознавать как сигнал, что дело серьёзное.

Он поднялся из-за стола, прошёл по коридору управления, спустился на два этажа вниз, туда, где за бронированными дверями располагался архив, доступ к которому имели девять человек во всём ведомстве. Дроздов был одним из девяти. Он знал примерно, что искать, и знал примерно, где искать, потому что Щербаков в том давнем разговоре обмолвился про серию «Трофей», под которой проходили все операции по вывозу немецких разработок в сорок пятом, сорок шестом годах.

Четыре часа он провёл среди стеллажей, листая пожелтевшие папки с грифами, давно утратившими юридическую силу, но не утратившими способности вызывать озноб. Пыль стояла в воздухе, тяжёлая, неподвижная, и от неё першило в горле. Лампы дневного света гудели над головой, и в их мертвенном свете страницы казались ещё более ветхими, ещё более древними, чем были на самом деле. И он нашёл.

Сейчас копия этой папки лежала у него на коленях, в жёстком кожаном портфеле, застёгнутом на два замка. Тонкая, с картонной обложкой болотного цвета, на которой карандашом было выведено: «Операция «Трофей». Объект 31-Д. Совершенно секретно».

Капитан Тимур Латыпов, его помощник, сидел напротив, сжимая в руках планшет с топографической картой района. Молодой, подтянутый, с острым, внимательным лицом и короткими чёрными волосами. Он работал с Дроздовым третий год и научился читать настроение полковника по мельчайшим признакам. По тому, как тот поджимает губы, как потирает переносицу, как барабанит пальцами по твёрдой поверхности. Сейчас Дроздов не делал ничего из перечисленного. Он просто смотрел в иллюминатор, и именно это неподвижное, сосредоточенное молчание беспокоило Латыпова больше всего.

— Товарищ полковник, — наклонился к нему Латыпов, перекрикивая гул двигателей. — До точки четырнадцать минут. Площадка для посадки подготовлена. Периметр обозначен.

Дроздов кивнул, не оборачиваясь. Потом всё же повернул голову, посмотрел на помощника, и в его глазах Латыпов увидел нечто, чего раньше не замечал. Не страх. Полковник Дроздов не боялся ничего, что капитан мог себе представить. Скорее тревога. Глубокая, осознанная тревога человека, который знает больше, чем ему хотелось бы.

— Садись ближе, — произнёс Дроздов, указывая на место рядом. — Расскажу тебе кое-что, прежде чем мы туда сядем. Чтобы ты понимал, с чем мы имеем дело.

Латыпов пересел. Дроздов расстегнул портфель, вытащил папку, положил на колени. Раскрывать не стал, а заговорил по памяти, сцепив пальцы, глядя в пол вертолёта.

— В сорок пятом, после капитуляции Германии, союзники по антигитлеровской коалиции начали масштабную операцию по вывозу немецких