Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
На почте очередь. Закадровый гур-гур реплик, благодаря отменной, как всегда, работе Владимира Головницкого, преподносит оммаж муратовской звукорежиссуре. Здесь может и почудиться эхо «Очереди» Владимира Сорокина, которого почитает Кира Муратова.
Героиня «Кроткой» тщетно пытается выяснить (у лающей из окошка пергидрольной работницы), почему ей вернулась посылка. Попутно Лозница живописует почтовый микрокосм, населенный заразительными – знакомыми по кино и жизни – фриками.
Одолжив деньги у своей товарки на автозаправке (их конкретный и мечтательный диалог напоминает фольклорные присказки – «в город поедешь, белый свет увидишь»), безымянная Кроткая отправляется в путь. На вокзале полицейские с едким, как запах дешевых сигарет, пристрастием досматривают ее вещи. Наглую профилактику потенциальной террористки комментирует сидящий тут же, в обезьяннике, пьянчужка в амплуа скомороха, который травестирует допрос путешественницы. Лозница совмещает, как в своем документальном фильме «Представление» (2008), натурализм трудовых будней полицейских со стендапом фонового персонажа. В «Представлении» режиссер монтировал хронику передовиков производства 50‐х годов с пропагандистскими спектаклями и праздничными концертами.
А «Кроткая» добирается до вагона с колоритными пассажирами, пьющими и поющими. Лозница собирает в купе представительные типажи нашей необъятной родины. Голосистого жовиального дядьку, «артистично» костюмированного в рубашку с жабо; бесстрастную старуху (Роза Хайруллина) в траурном платке и других. Дядька заводит песню про Сталина, который «в бой нас поведет». Старуха шепчет, что сын погиб, пал смертью храбрых, и она едет то ли его труп получать, то ли деньги.
Антре этой пассажирки внахлест монтируется с апологией Магадану. Житель знаковой местности озвучивает миссию своего родного края: «Все против нас, а мы всех спасаем». Лозница беззастенчиво иллюстрирует это утверждение песенным антрактом про столицу Колымского края и слезами чувствительного пассажира (в его роли Борис Каморзин). Приветствие Магадану жестко, хотя, по видимости, спонтанно, внедряется режиссером в ответ на реплику Кроткой о том, что ее мужа посадили «ни за что». Таким образом, вагонный эпизод разыгрывается по мотивам как бы исторической справки, предваряющей последующие события, где разные персонажи одним миром мазаны.
В этом фильме, как и в «Счастье моем» (2010), режиссер настаивает не на разрыве времен, будто бы присущем здешнему пространству, но на непрерывности времени, даже если порой эта непрерывность соблюдает закон единства противоположностей. Иначе говоря, Лозница не имитирует дискуссионную ситуацию pro и contra, но уравнивает контриков и лояльных граждан. («Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену! / Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида! / Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену, / хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида». – Иосиф Бродский. «Представление».)
Поезд прибывает на станцию Отрадное. Тут важнее саркастическая отсылка к «Войне и миру», чем банальная издевка над названием тюремного места. Оператор Олег Муту снимает эту местность в отрадном ярком свете. Ему под стать жизнелюбивый водитель, пригласивший подвезти безымянную героиню к тюрьме, где должен находиться ее муж. Попутно водитель частит афоризмами про знатную тюрьму, которая работает «заместо церкви у нас», и прочие преимущества (два в одном) этого градообразующего объекта. Так Лозница демонстрирует общественное мнение, исключающее необходимость любых соцопросов. Монологи водителей в любой точке нашей страны предъявляют прозорливое мышление и вместе с тем мифологическое сознание. Лозница сладострастно использует привилегию этого всенародного образа. («Входит некто православный, говорит: «Теперь я – главный… Дайте мне перекреститься, а не то – в лицо ударю». – Иосиф Бродский. «Представление».)
Кроткая направляется в тюремный офис. На городской площади – бюст Ленина, взгляд которого устремлен в классический грязный белый домик с буквами «М» и «Ж». Реальный туалет внезапно воспринимается как знаменитая инсталляция Ильи Кабакова «Туалет», как неизменный образ советскости, над которым никакое время не властно. Читается такой образ и как знамение того, что «ничего не произошло», о чем свидетельствует материальная культура, запечатленная натурными съемками «Кроткой» в 2016 году, но отрефлексированная в современном искусстве в 1992‐м.
Лозница, снимая сегодняшнюю даугавпилскую реальность, одновременно представляет зрителям нашего времени ее образ. Натуральный, лубочный, концептуальный. Подобное – феноменальное – самоописание реальности слишком специфично, чтобы надеяться на универсальное восприятие «Кроткой» и ее окрестностей.
Вторая таможня – прием посылок в тюрьме – еще один КПП перед вхождением в антимир. Практически «патологоанатомическое» вскрытие служителями порядка продуктов и вещей сопровождается говорящей для политического и трансисторического высказывания Лозницы репликой «не положено». Еще одну смыслообразующую для фильма реплику («Ты, думаешь, уникальная?») произносит держательница борделя, зазывающая Кроткую погостить у нее. Эту же незыблемую максиму повторит карикатурная правозащитница. Лозница воссоединяет не похожих, казалось бы, персонажей, невольно меченых особенной местной общностью. Тотальная отмена уникальности есть идеология растленного коллектива, глумливого равноправия, гротескной солидарности, узаконенной в режимной зоне.
После тюремного офиса – встречи протагонистки с обитателями Отрадного: проститутками, сутенером, полицейскими, местным авторитетом, странниками (полубезумными персонажами). Кроткая попадает в малинник, где блатные под шансон и, кажется, «Прощание славянки» играют в бутылочку на раздевание и куролесят под наблюдением мальчика с крестиком на оголенной грудке. Этот эпизод снят в жанре похабного дивертисмента, отсылающего к телесному низу – карнавалу, который длится в здешнем времени/пространстве не только в строго отведенный по средневековому календарю срок.
Перед длинной кодой Лозница отправляет свою героиню к «иностранному агенту» (Лия Ахеджакова). Она в эстрадной комической маске диктует секретарше жалобу некоей жертвы, потерпевшей «досмотр влагалища». Режиссер, упиваясь сарказмом, знакомит Кроткую с беззащитной правозащитницей, офис которой только по халатности не обнесен пока колючей проволокой.
Намаявшись среди антиподов, Кроткая оказывается на вокзале, в зале ожидания с уснувшей массовкой. (Привет документальному фильму Лозницы «Полустанок», 2000.) На станции Отрадное героиню ждет мимолетная встреча со старушкой (Роза Хайруллина). Эта близняшка (поклон муратовским двойникам) пассажирки из вагона в начале фильма упреждает о том, что спать нельзя – «потеряешься». Но уставшая, хмурая Кроткая (Маковцева лишь однажды улыбнется, когда попутчики угостили ее чаем в купе) впадает в сон. Или, напротив, из кривозеркального забытья попадает в сверхреальность, очищенную до мифологических скреп, механических жестов, повадок, речевок и мизансцен.
Этот аппендикс в сюжете «Кроткой» разбудил полемический азарт критиков. В самом деле, Лозница отправляет Кроткую на тройке с бубенцами под Вертинского в дальнюю дорогу. Факелы, заимствованные из фашистской эстетики, освещают тропинку к терему. В предбанник парадной залы Лозница сажает символического Яшу, «вечного жида», костюмированного в полосатую робу лагерника, который «всегда на посту». Кроткая, переодевшись в белое платье «невесты», через щелку в двери вперяется широко закрытыми глазами в старые песни о главном. Становится персонажем фильма в фильме. Лозница присовокупляет неправильный, казалось бы, «лишний» акт своего представления и, бесстрашно оживляя булгаковщину, напрашивается на упреки.
Героиня «Кроткой» видит нечто, что вроде бы уже видела, слышит что-то, о чем где-то слышала,
