Путь к катастрофе. Внешняя политика Германской империи. 1871–1918 - Николай Анатольевич Власов
В начале июля немецкое руководство и по политической, и по военной линии стало торопить Вену с решительными действиями. 5 июля прибывшему в Берлин австрийскому представителю Вильгельм II пообещал свою полную поддержку, предоставив, таким образом, Вене фактический карт-бланш, без которого австрийцы вряд ли рискнули бы избрать жесткую линию. Германский расчет строился на том, что стремительный удар по Сербии увенчается успехом раньше, чем какая-либо из европейских держав успеет вмешаться. Итоги такого удара, конечно, вызовут протест России, однако весьма велика вероятность того, что британские и французские политики не захотят ввязываться в большую войну из-за балканских проблем и, как и в 1909 году, откажут Петербургу в поддержке.
При этом и канцлер, и новый статс-секретарь ведомства иностранных дел Г. фон Ягов прекрасно понимали, что такая политика может привести к европейской войне. Однако в данной ситуации они считали этот риск вполне приемлемым. И политики, и военные полагали, что опасную для Германии военно-политическую ситуацию в Европе необходимо срочно изменить, в противном случае она будет продолжать развиваться в худшую сторону. Если же итогом этих усилий станет большая война, то пусть лучше она начнется сейчас, чем позднее, когда соотношение сил станет совсем неблагоприятным. Эта линия получила название «политики рассчитанного риска». Германская дипломатия развернула лихорадочную деятельность на Балканах, направленную на то, чтобы лишить Сербию союзников. Так, Болгарии был в срочном порядке предоставлен крупный заем, переговоры о котором велись уже довольно давно.
Однако австрийское руководство не смогло грамотно распорядиться представившейся возможностью. Ультиматум Сербии, содержавший практически невыполнимые условия, был предъявлен только 23 июля, когда эффект внезапности во многом был потерян. Надежды локализовать конфликт таяли с каждым днем. Вопреки ожиданиям германских и австрийских политиков, сербское руководство согласилось на все условия Вены, кроме одного. В этот момент даже Вильгельм II заявил, что не видит больше повода для войны. Однако германский расчет целиком и полностью строился на военном поражении Сербии; иного варианта действий подготовлено не было.
Еще больше осложнило игру германской дипломатии обращение британского правительства с предложением выступить посредниками в назревающем конфликте. При этом Германия должна была бы воздействовать в примирительном духе на Австро-Венгрию, Великобритания — на Россию. Отклонение этого предложения стало бы явной демонстрацией агрессивных намерений, поэтому Германия формально приняла это предложение. На деле Бетман-Гольвег продолжал торопить австрийцев с действиями, советуя одновременно вступить в прямые переговоры с Россией.
27 июля Австро-Венгрия официально заявила о том, что сербский ответ ее не удовлетворил. Это, а также явное нежелание германской стороны предпринимать какие-либо серьезные усилия по сохранению мира убедили державы Антанты в том, что в Берлине и Вене хотят начать войну. В отличие от 1909 года, никто не был настроен отступать. Ряд исследователей говорит в этой связи о «балканском капкане» — любой австро-сербский конфликт практически неизбежно приводил ко вмешательству Германии и России, стремившихся защитить своих «союзников», а затем и Франции с Великобританией. Разделение Европы на два противостоящих друг другу военно-политических блока, сложные отношения страха и недоверия между их участниками делали перерастание регионального кризиса в европейскую войну почти автоматическим.
В любом случае, когда 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, события приняли необратимый ход. С этого момента германское руководство могло избежать большой войны только ценой серьезного дипломатического поражения. Для немецких политиков это было неприемлемо. Военные во главе с Мольтке оказывали на политическое руководство возрастающее давление, требуя объявить мобилизацию и нанести противникам удар как можно быстрее.
Однако Бетман-Гольвег не спешил следовать требованиям военных. Ему необходим был консенсус в германском обществе, который мог быть достигнут только в том случае, если бы Германию удалось представить обороняющейся стороной. 30 июля, выступая перед членами бундесрата, канцлер признал, что «камень покатился» и события приняли необратимый ход. Однако всеобщая мобилизация была объявлена только 31 июля, вслед за объявлением аналогичной мобилизации Российской империей. В Петербург было направлено требование немедленно прекратить мобилизацию. Когда оно не было выполнено, 1 августа Германская империя объявила войну России.
В основе германского военного планирования лежал уже упоминавшийся выше «план Шлиффена», существенно доработанный Мольтке-младшим. Несмотря на то что положенные в его основу предпосылки во многом устарели (в частности, Россия в значительной степени оправилась от поражения в войне с Японией), лучшего варианта действий у германского командования попросту не было. «План Шлиффена» ставил своей целью быстрый разгром Франции и последующий поворот всех сил против России. Вопреки распространенному мнению, германские штабные офицеры не были безоговорочно уверены в быстрой победе своей армии. Они предвидели возможность длительной войны и прекрасно понимали, что шансов на победу в такой войне у Германии нет. Молниеносная кампания представлялась им единственным шансом на победу.
3 августа 1914 года Германская империя объявила войну Франции, и немецкие армейские корпуса начали наступление через территорию Бельгии. Будучи гарантом бельгийского нейтралитета, 4 августа Великобритания объявила войну Германии.
Вступление в войну вызвало в германском обществе всплеск энтузиазма. Несмотря на то что далеко не все слои населения были в восторге от начавшегося вооруженного конфликта, преобладал позитивный настрой. В германских городах проходили стихийные манифестации, в которых принимали участие, в первую очередь, представители городского среднего класса, наиболее восприимчивого к националистической пропаганде. Ощущение захватывающих дух перемен, начала новой эпохи, уверенность в скорой победе были распространены повсеместно. В рейхстаге депутаты единогласно проголосовали за предоставление правительству военных кредитов. Выступивший перед ними император заявил: «Теперь я не знаю больше никаких партий; я знаю только немцев». Установление «внутреннего мира» между различными политическими силами, их консолидация на стороне правительства стали большим успехом германского руководства.
Всплеск энтузиазма, связанный с началом войны, сопровождался надеждами на исключительно выгодные для страны условия мира. В августе-сентябре 1914 года в правительственные структуры представителями политических партий, бизнеса и общественности было направлено большое количество меморандумов, касавшихся послевоенных приобретений. 9 сентября Бетман-Гольвег обобщил эти требования в «Записке об основах нашей политики при заключении мира», получившей неофициальное название «Сентябрьская программа». Программа предусматривала, среди прочего, ослабление Франции (высокая контрибуция, аннексия западного склона Вогезов, контроль над побережьем от Дюнкерка до Булони), превращение Бельгии в вассальное государство, «оттеснение» России от германских границ и создание буферных государств на востоке, формирование колониальной империи в Центральной Африке и создание единого таможенного пространства в Центральной Европе. Сам канцлер сомневался в реалистичности поставленных целей. Однако в сентябре 1914 года, как и в течение всей войны, он практически не имел
