Домой в потёмках - Дин Кунц

— Я тоже терпеть не могу пудинг, — сказал Спенсер.

— Единственный пудинг, который я ем, — это крем-брюле.

— Я тоже! Только никто не называет его пудингом.

— Никто, — согласился Джим Джеймс, — но, чёрт побери, крем-брюле и есть пудинг.

Пока медсестра пыталась подкатить столик к Гарри, тот выругался на кубик Рубика, швырнул его в стену, обругал медсестру и начал корчиться самым странным образом.

Медсестра нажала кнопку вызова на кровати Гарри и сообщила дежурному врачу:

— Сердечный приступ в триста сорок четвёртой. Мне срочно нужна помощь.

— Какой неприятный поворот, — сказал Джим Джеймс. — Но я уверен, с ним всё будет хорошо. Здесь превосходно лечат.

— Мне, пожалуй, лучше уйти, не путаться у них под ногами, — сказал Спенсер.

— Вы придёте завтра?

— Постараюсь непременно, — заверил его Спенсер и вышел из палаты в тот самый миг, когда туда вбежали врач и целая стайка медсестёр.

Зрелище было сильное, драматичное. Спенсеру захотелось быть художником того рода, который умеет рисовать, чтобы написать картину, передающую всю напряжённость этого мгновения, но он был не таким художником.

Две минуты спустя, в южном конце юго-восточного крыла мемориальной окружной больницы, он подошёл к закрытой противопожарной металлической двери. Табличка гласила: ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА.

Короткие крылья больницы соединялись с Институтом Кеппелуайта. Он задумался, какая именно часть института находится за этой дверью.

Он оглянулся. В коридоре никого не было — возможно, потому, что весь персонал поблизости вызвали в палату Джима и Гарри.

Когда он нажал на ручку, то не удивился, обнаружив, что дверь заперта. Но вот что действительно его удивило — так это озноб, пробежавший по телу, и чувство ужаса, от которого сердце заколотилось, а колени задрожали так, словно вот-вот подогнутся.

Здесь. Именно сюда они пришли в тот давний День благодарения. Они увидели нечто за этой дверью — нечто, что их заставили забыть, — и теперь им необходимо было это вспомнить, если они хотели спасти Эрни и самих себя.

38

Другой палец

В палате 315 два дополнительных шарика уже были привязаны к спинке кровати у изголовья. Книжка анекдотов о физиологических отправлениях лежала у Буча под рукой, на тумбочке рядом с цветочной композицией.

Хотя пиццу и пиво ещё не привезли, он уже ел конфеты, ориентируясь по схеме на внутренней стороне крышки коробки, где было указано, какая начинка у каждой.

Ребекка и сама не понимала почему, но ей хотелось по-матерински опекать Буча — возможно, из-за его незадавшейся головы, а возможно, потому, что он был чем-то похож на огромного младенца, если не считать чрезвычайной волосатости. Устроившись на табурете, поставленном для того, чтобы сидящий посетитель оказался с больным на одном уровне глаз, она сказала:

— Не ешь столько, а то перебьёшь аппетит к ужину, когда его принесут.

— Ангелочек, не тревожься ты обо мне. Я сроду не ел в каком-то определённом порядке. Иногда начинаю с картошки, потом перехожу к десерту, а потом уже к мясу. Иногда делаю себе сэндвич с арахисовой пастой и джемом так: сперва ем арахисовую пасту прямо из банки, потом джем из другой банки, а потом хлеб без ничего. Я всегда был независимым мыслителем во многих, многих вопросах. Если мне кто-нибудь скажет, что нельзя класть на одну тарелку шоколадный пирог, куриные крылышки и коулсло, — клянусь богом, я положу, ещё и подливкой полью. Да и вообще, это диабетические конфеты. В них нет калорий.

— Калории в них есть, — сказала Ребекка. — Просто сахара нет.

— Да какая разница, — сказал Буч. — Ими не наешься, а аппетит у меня зверский. Я в этом месте уже три дня. С такой пресной едой удивительно, что я ещё не усох до полной прозрачности.

— Ты сказал, что лежишь здесь из-за пальца.

— Именно.

— А что у тебя с пальцем?

— Если не возражаешь, я бы лучше не стал в это углубляться.

— Я не хотела лезть не в своё дело, — сказала Ребекка.

— Мне и перед доктором-то стыдно его показывать.

— Тогда поговорим о чём-нибудь другом.

— Могу только сказать, что это большой палец на правой ноге. Но больше я ничего говорить не стану, так что не проси показать.

— Того, что ты сказал, более чем достаточно, чтобы удовлетворить моё любопытство, — солгала Ребекка. — Это было очень откровенно с твоей стороны.

Взгляд, который она бросила на Бобби, означал: Помоги поддержать разговор.

Бобби-Шэм стоял спиной к окну, опираясь на подоконник, силуэтом вырисовываясь на фоне ослепительно-оранжевого сияния позднего солнца.

— Я вот всё думаю, сколько таких гелиевых шариков надо привязать к Бучу, чтобы оторвать его от кровати.

Буч расплылся в улыбке.

— А у меня, между прочим, расчёты имеются. Один приятель провёл исследование. Один шарик поднимает три унции. Я вешу двести пятьдесят фунтов. Это четыре тысячи унций. Если считать, что все шары поднимают одинаково, нужно тысяча триста тридцать три штуки. Было бы, конечно, занятно, но, по-моему, не стоит таких денег.

Бобби сказал Ребекке:

— Это всё, на что меня хватило.

Её избавило от необходимости дальше тянуть разговор то, что дверь распахнулась и в палату влетел Спенсер. Он ворвался внутрь и объявил:

— Я нашёл! Это в самом конце юго-восточного крыла.

Бобби приложил палец к губам, Ребекка прикрыла рот ладонью, а Буч сказал:

— Нашёл что?

— Э-э, — сказал Спенсер. — Ну. Нашёл. В общем. Понимаешь. Туалет. Общий туалет.

— Да тут прямо здесь туалет есть, — сказал Буч, показывая на дверь в дальнем конце палаты.

— Ну да, но это твой туалет.

— Мне на палец наступать нельзя, так что я пользуюсь судном.

— Но это всё равно туалет твоего соседа по палате.

— Он умер, — сказал Буч.

Решив не отказываться от легенды, будто он ищет туалет, Спенсер сказал:

— Это всё равно его туалет.

— На что мертвецу туалет?

С таким видом, будто он угодил в смоляную яму, Спенсер молча стоял, а все выжидательно смотрели на него, и наконец он сказал:

— Это связано с моей религией. В течение месяца после смерти человека мне запрещено пользоваться туалетом там, где эта смерть произошла.

— Он умер в той кровати, — сказал Буч.

— Тогда мне запрещено пользоваться этой кроватью весь нынешний месяц, равно как