Домой в потёмках - Дин Кунц
Ребекка сказала Бобби:
— Попробую по-другому.
Она улыбнулась Бучу той особой улыбкой, которую годами отрабатывала на случай, если ей когда-нибудь выпадет сыграть монахиню.
— Что? Что такое Большое?
Буч уже покраснел.
— Не надо мне тут этой похабной улыбочки, леди. Я не из таких. Я не о чьём-то члене говорю. Что с вами, людьми, не так?
Спенсер вступил в схватку.
— Всё, что мы хотим знать, — это кто укусил Большого, что такое Большое и зачем он его укусил.
— Ты что, умничаешь? — потребовал Буч. — Если бы я мог встать с этой койки, я бы так врезал по твоей умной заднице.
Несмотря на извечные трудности человечества с взаимопониманием, подобная путаница рано или поздно всё же заканчивается. В данном случае конец у неё замаячил, когда Спенсер посмотрел на пустую койку за спиной Буча и сказал:
— А что стало с вашим соседом по палате?
— Он укусил Большого! — взревел Буч. — Ему не нужны ваши дурацкие цветочки. У него был терминальный рак. Ты знаешь, что значит «терминальный», придурок? Это значит куда больше, чем место, откуда отправляется автобус.
— А-а-а, — откликнулись трое амиго, и тут Бобби сказал:
— Простите за недоразумение. Мы пришли не к нему, кем бы он ни был. Мы пришли к вам.
На лице Буча появилось выражение растерянности, но наполовину в нём всё ещё жила злость, так что он стал похож на огромного надутого младенца. Опасного младенца.
— Ко мне? Вы пришли ко мне?
— К вам, — повторил Бобби.
— Я вас двоих вообще не знаю. Да и этого придурка в шляпе я толком не знаю. Это он вчера приходил и забрал моё кресло-каталку.
— Позавчера взял её взаймы, — сказал Спенсер.
— Ты сказал «взаймы», а назад так и не привёз.
— Прошу прощения.
— Им пришлось найти другую каталку, чтобы отвезти меня утром на процедуру. Смотрели на меня, как на дерьмо.
— Как это? — спросил Бобби.
— Именно так. Будто это я сам спёр эту чёртову каталку.
Ребекка сказала:
— Но как вы могли её украсть, если вам нужна помощь, чтобы вообще встать с кровати?
— Вот ты бы подумала, что эти идиоты до такого додумаются, да? — пожаловался Буч.
Почуяв возможность примирения, Ребекка снова пустила в ход улыбку монахини.
— Вот поэтому мы и пришли вас навестить. Чтобы извиниться за каталку.
— Вы принесли мне шары, цветы и конфеты, потому что украли больничную каталку?
— Взяли взаймы, — сказал Спенсер. — Мы оставили её на парковке.
Если Буч и вспыхивал мгновенно, то столь же мгновенно и прощал, и забывал.
— Ну надо же, это так мило. Я хочу сказать — кто вообще теперь так делает?
— Мы, — сказал Бобби. — Мы просто такие люди.
Буч улыбнулся цветочной композиции, которую Ребекка поставила на тумбочку.
— Красивые они.
— Надеюсь, вы любите розы, — сказала она.
— Обожаю розы.
Он перевёл взгляд на свой поднос с ужином и скривился.
— Вы только посмотрите на это.
— Я бы предпочёл не смотреть, — сказал Бобби.
Поднос стоял на столике на колёсах. По просьбе Буча он откатил его от кровати.
— Я Бобби, это Ребекка, а человек в шляпе — Спенсер.
Ребекка сказала:
— Буч, вам надо есть, поддерживать силы.
— Я эту бурду есть не стану.
— Вы любите пиццу?
— А кто её не любит?
— А пиццу из «У Адорно»?
— Это лучшая пицца на свете.
— Вам её можно?
— Я не на особой диете. Я здесь из-за пальца на ноге.
— Я позвоню в «У Адорно» и попрошу привезти сюда любую пиццу, какую вы захотите. И ещё они могут тайком подбросить вам пару бутылок пива, если хотите.
— В больничную палату они доставят?
— Для меня — доставят.
— Вот это было бы потрясающе. Вы, должно быть, кто-то важный.
Она пожала плечами, а он сказал ей, чего бы хотел, и она позвонила.
Как и было задумано, после того как они втерлись Бучу в доверие и закрепились в качестве его посетителей, Спенсер отправился обходить все три крыла третьего этажа, будто искал кого-то ещё из друзей, кого хотел бы навестить. Если бы ему попалось что-нибудь, что встряхнуло бы его память и напомнило, что случилось здесь в День благодарения много лет назад, он вернулся бы с этой новостью и посидел бы с Бучем, пока Бобби или Ребекка продолжат расследование.
37
Палец
До того как Институт Кеппелуайта тридцать пять лет назад профинансировал и построил мемориальную окружную больницу, жители этих мест в случае тяжёлых недугов отправлялись в больницу Фассбиндера, располагавшуюся в менее престижном районе. Это учреждение было построено в 1922 году и названо в честь Отто Фассбиндера, служившего санитаром во время Первой мировой войны. За исключительную храбрость Отто получил множество воинских наград, вручённых ему генералом Клаусом фон Фассбиндером, который, как утверждали, не состоял с Отто ни в каком родстве. На протяжении десятилетий, несмотря на несколько расследований, проведённых горячими головами в Конгрессе и пристрастными журналистами, одержимыми желанием раскопать скандал, никто так и не сумел доказать гнусный слух, будто генерал Клаус фон Фассбиндер, сам герой армии Соединённых Штатов, в действительности служил кайзеру Вильгельму и Германии. Равным образом так и не нашлось ни малейших доказательств того, что сенатор Адольф Клангхоффер, протащивший через Конгресс законопроект о финансировании больницы, хоть на один-единственный дайм нажился на этом проекте. Стоимость строительства в итоге оказалась вчетверо выше первоначальной сметы, но дело было в ревущие двадцатые, когда страна купалась в новых деньгах, а инфляция уже начинала закипать. Вскоре после ухода генерала Фассбиндера из армии его состояние оценивалось в двенадцать миллионов долларов — по тем временам сумму колоссальную. Однако богатство своё он нажил законным путём, ибо оказался проницательным инвестором, гением биржевого анализа, чьи поразительные успехи объяснялись бережливостью и сверхъестественным умением вкладываться только во что нужно. Самые яростные его критики в прессе и где бы то ни было ещё в конце концов были признаны душевнобольными, после того как либо покончили с собой, либо перебили друг друга. Больница Фассбиндера рухнула во время града — в тот самый год и месяц, когда Институт Кеппелуайта
