Домой в потёмках - Дин Кунц
Мемориальная окружная больница представляла собой П-образное здание с длинным крылом, протянувшимся с востока на запад, и двумя более короткими крыльями, шедшими с севера на юг. Огромный — а некоторые сказали бы, мегамонолитный — Институт Кеппелуайта примыкал к больнице и, по сути, соединялся с короткими крыльями этого медицинского учреждения, образуя внутренний двор. В центре двора находился массивный фонтан с тридцатью дугообразными струями воды. В центре фонтана, на гранитном постаменте, стояла двадцатифутовая бронзовая статуя Гастоффа Кеппелуайта, основателя семейной империи, начавшего трудовую жизнь помощником редакционного рассыльного в New York Times. В 1891 году, в том самом году, когда он женился на Хильде Фассбиндер, Гастофф заявил, что изобрёл современную петлю, и подал заявку на патентную защиту. Пресса, включая даже Times, высмеяла молодого изобретателя и предпринимателя. Однако престижная юридическая фирма «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк», имевшая роскошные офисы в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне, согласилась представлять интересы Гастоффа Кеппелуайта на условиях гонорара по результату — и насмешки оборвались столь же внезапно, как оборвал бы свои ужимки пляшущий клоун, если бы ему на голову с десятого этажа небоскрёба уронили пианино. Всего через четыре месяца патент Гастоффу был выдан. С тех пор он получал роялти с каждой навешенной двери, с каждой изготовленной пары очков, с каждой хлебницы и с тысяч других предметов.
Пока Спенсер Трудав бродил по коридорам третьего этажа, стараясь выглядеть родственником нескольких пациентов, лежащих в разных крыльях этого заведения, он невольно думал об истории семьи Кеппелуайтов, которую в Мейпл-Гроуве преподавали с начальной школы и до старших классов с того самого года, когда началось строительство института. В детстве, будучи мальчиком с надломом внутри, он мечтал стать Кеппелуайтом. Став художником, он жаждал однажды увидеть одну из своих картин в доме Джеймса Алистера Кеппелуайта и Уиламины «Уилли» Кеппелуайт, патриарха и матриарха нынешнего поколения этой семьи.
И потому он был не только удручён, но и встревожен тем воздействием, какое оказывала на него их больница. Шагая по коридорам, заходя то в одну палату, то в другую — куда вела его интуиция, — он всё сильнее убеждался, что некое зловещее, невидимое присутствие знает о нём. Камеры были установлены лишь на лестницах и в общественных зонах. Он понимал, что, если за ним и впрямь наблюдают, наблюдатель этот — отнюдь не столь безобидное существо, как охранники.
Каждый раз, входя в палату, где больные не спали и не были чем-то заняты, он спрашивал, не Джим ли Джеймс лежит здесь, хотя, разумеется, такого человека не существовало и это был всего лишь предлог нарушить их покой. В палате 344 двое мужчин средних лет сидели на кроватях. Тот, что ближе, читал роман в твёрдом переплёте, а его сосед на второй кровати с раздражением крутил грани кубика Рубика. Читатель поднял глаза и спросил:
— Я могу вам помочь?
Оглядывая палату в поисках какой-нибудь странности, которая могла бы оказаться ключом к тому, почему его и его амиго тянет в больницу, Спенсер сказал:
— Кажется, я ошибся палатой. Я ищу пациента по имени Джим Джеймс.
— Я и есть Джим Джеймс, — ответил человек с книгой.
— Да вы издеваетесь, — сказал Спенсер.
Тот нахмурился.
— Простите?
— Вы не можете быть настоящим Джимом Джеймсом.
— Я был Джимом Джеймсом всю свою жизнь.
К изножью кровати на цепочке была прикреплена медицинская карта. Спенсер поднял её и прочёл:
— Джим Джейми Джеймс.
— Моя мать была поэтессой. Ей нравилась аллитерация.
— Поэтессой. Я мог о ней слышать?
— Она была плохой поэтессой, — сказал Джим Джейми Джеймс. — Её никогда не печатали. Но душа у неё была милая, чистая.
— Моя мать меня бросила, — сказал Спенсер, сам удивившись, что сделал столь личное признание незнакомцу. В Джиме Джеймсе было что-то такое, из-за чего Спенсеру хотелось раскрыть ему сердце и, возможно, подружиться на всю жизнь. — Уехала в Новый Орлеан переживать заново одну из своих прошлых жизней.
— И что вы при этом чувствовали?
— Я был раздавлен.
— Вам помогал психолог?
— Нет. Жаль, что нет.
— А мой отец был милой, чистой душой. На отцов всегда можно положиться: через что угодно проведут.
На второй кровати мужчина с кубиком Рубика начал крыть его самыми отборными словами.
— Мой отец тоже исчез, — сказал Спенсер.
Выражение глубокого сочувствия вытянуло лицо Джима Джеймса в ещё более удлинённую геометрию.
— Мне очень жаль. Сколько вам было лет, когда он умер?
— О, он жив до сих пор. Он тоже меня бросил.
— Как необыкновенно. Зачем ему было так поступать?
— Он открыл церковь для сексуальных вырожденцев и взял в гражданские жёны проститутку.
— Что ж, это и правда необычно. И что вы при этом чувствовали?
— Пережил. Благодаря моим амиго.
— Друзья — сокровища, — сказал Джим Джеймс. — А отец вам объяснялся? Он раскаивается?
— Мы не то чтобы часто общаемся. Он сидит в тюрьме за налёты на броневики. А вы? Из-за чего вы в больнице?
— Из-за пальца.
— А что с вашим пальцем?
— Я бы предпочёл об этом не говорить. Я человек позитивный. Не люблю зацикливаться на ужасах этого мира.
Появилась медсестра с подносом для ужина, поставила его на столик на колёсах и подвинула к Джиму Джеймсу.
Джим сказал Спенсеру:
— Не уходите только из-за того, что принесли ужин. Составьте мне компанию. Поболтайте ещё немного.
На дальней кровати тот тип с кубиком Рубика уже весь покраснел, обливался потом и всё ещё ругался.
С улыбкой, показывая большим пальцем через плечо на соседа по палате, Джим Джеймс сказал:
— Гарри человек хороший, богобоязненный, но уж очень напряжённый. Сейчас он не лучшая компания.
— Мне ещё кое-что нужно сделать, — сказал Спенсер. — Но завтра я зайду вас проведать, если вы ещё будете здесь.
— О, я буду здесь. Я здесь надолго. Я здесь буду куда дольше, чем до завтра, с таким-то пальцем.
Медсестра принесла с тележки в коридоре второй поднос с ужином и понесла его к столику, прикреплённому к кровати Гарри.
— Опять пудинг на десерт, — сказал Джим Джеймс. — Терпеть не могу пудинг.
Услышав это, Спенсер изумился тому, что судьба привела его именно в эту палату.
— Я не люблю, когда еда пропадает, — сказал Джим Джеймс. — Хотите мой
