Осколки миров - Кутрис
Префект не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине пепельных глаз мелькнула искорка расчета. Он отвел взгляд к карте, словно сверяясь с ней, и ответил на той же латыни, глухой и медленной:
— Solutio… intra decimam diem aderit. Commeatus in mercimonium destinati ad Rivum Salsum a Numadenis intercepti sunt. Tempus ad novam pompam comparandam fuit. Fides Romana non est schedula papyracea. Verbum Romanum servatur.
Я тут же, полушепотом, передал суть Яну, стоявшему чуть позади:
— Говорит, что оплата будет через десять дней. Груз перехватили кочевники у Соляного ручья. Пришлось собирать новый. Римское слово, мол, крепче бумаги.
Ян, тоже тихо, перевел слова Краузе на немецкий. Лейтенант едва заметно сжал губы. Его ответ прозвучал как удар тесака:
— Условия договора были другими. Просрочка ведет к пересмотру условий и штрафу. Что он предлагает в качестве гарантии и компенсации?
Я перевел. Префект молчал ровно столько, чтобы мы поняли, как тяжело ему дается это решение.
— Пять приборов ночного видения, — произнес он наконец. Нехотя, выдавливая каждое слово.
Я быстро перевел, немного запнувшись на непривычном сочетании слов.
Префект, как только Ян закончил перевод моих слов, продолжил:
— Это будет добавка к тем пятидесяти, что мы должны за винтовки. Возьмите их сейчас, как залог. Остальная оплата, как я сказал, будет выплачена на десятый день от сегодняшнего дня.
Я перевел. Краузе молчал. В комнате было слышно лишь потрескивание фитиля масляной лампы.
— Gut, — сказал он наконец. — Wir akzeptieren.
Я перевел почти мгновенно, едва услышав слова Яна:
— Мы согласны.
Префект кивнул — один раз, коротко. Без благодарности, без облегчения. Просто: сделка состоялась, идем дальше.
— Другие вопросы?
Краузе выслушал перевод и кивнул.
— Нам нужно разрешение на торговлю в лагере. У нас есть товар, не предусмотренный договором. Меновая торговля.
Префект выслушал мой перевод, и его лицо оставалось бесстрастным. Но когда я закончил, он усмехнулся. Впервые. Коротко, без тени веселья.
— Торговля, — повторил он. — Все хотят торговать. Никто не хочет платить.
Он помолчал.
— Разрешение будет. Но налог — десятина. От всего, что продадите. Десятая часть платы или десятая часть товара. Выбирать вам.
Я перевёл. Краузе кивнул, не раздумывая.
— Идёт.
Префект снова обернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена.
— Декурион Марк проводит вас к казначею. Он зафиксирует список товаров и возьмёт залог.
Он не смотрел на нас, когда мы выходили. Но у самой двери я услышал его голос — глухой, ровный, без тени эмоций:
— Volkov, Marcum voca ad me. (Волков, позови ко мне Марка.)
Я обернулся. То ли проверка, выполню ли я приказ, то ли просто просьба, без какой-то скрытой причины.
Марк ждал снаружи, прислонившись плечом к колонне. Он лишь кивнул и на несколько мгновений скрылся в кабинете. Выйдя, он повёл нас дальше, по лабиринту каменных коридоров, к человеку, который считает чужое добро.
Я шёл и думал о том, что префект не спросил, кто я, откуда, почему говорю на латыни. Ему было всё равно.
— Интересный у вас префект, — сказал я Марку в спину.
Декурион обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное.
— Он здесь триста лет, — ответил Марк. — У него было время подумать.
Квестор оказался полной противоположностью префекту — толстый, лысеющий человек в грязной тунике, с вечно потными руками и глазами немного навыкате. Он сидел в узкой комнате, заваленной свитками и толстыми книгами.
Торг был коротким. Марк стоял рядом, наблюдая, но не вмешиваясь. Краузе через нас с Яном продиктовал список: консервы, медикаменты, инструменты, несколько ящиков с патронами другого калибра, не того, что в договоре. Квестор кивал, записывал что-то на листах бумаги, то на одном, то на другом.
Я поймал себя на мысли, что этот человек вызывает у меня странное чувство. Он был здесь своим. Прижился. Научился выживать не мечом, а мерой и весом. Может быть, такие и нужны, чтобы легион стоял вечно.
Когда мы вышли, солнце уже склонялось к закату, заливая каменные стены тёплым, тёмно-золотым светом. Лагерь жил своей вечерней жизнью, гудя, словно встревоженный улей. Где-то вдали перекликались часовые. Воздух был пропитан запахами дыма, сытной похлёбки и конского навоза.
Нам выделили место для ночлега в пустующей казарме: нары с соломенными тюфяками и тяжёлое шерстяное одеяло. Краузе расставил своих часовых, римляне не возражали, выставив и своих.
Перед сном я вышел во двор. За стенами лагеря ветер нараспев пел в степи. Небо было непривычным, с сине-зелёной луной, напоминающей гнилой зуб. Я достал портсигар, закурил и просто стоял, вслушиваясь в тишину, которую лишь изредка нарушал далёкий, едва уловимый лязг металла — кузница легиона работала даже ночью.
— Не спится?
Я обернулся. Марк стоял в тени колонны, прислонившись к камню. Без шлема, без плаща — просто человек в тунике, с усталым лицом и пистолетом на поясе.
Помолчав, он спросил:
— Ты говоришь как-то необычно. Будто учил язык по книгам, которые никто не открывал тысячу лет.
— Так и есть, — ответив ему, я задумался. А через несколько затяжек, продолжил, словно говорил сам собой:
— Язык… он меняется. Как песок под ветром. А книги… они хранят прошлое. И иногда, когда ты слишком долго смотришь в прошлое, настоящее начинает казаться чужим.
Он кивнул и присел на корточки, закурив папиросу из какой-то яркой, цветной пачки. Некоторое время я смотрел на легионера, курящего папиросу, созданную через сотни лет после его рождения, затем присел рядом. Мы оба были здесь чужими, пришедшими из разных времен. Оба были пришельцами, затерянными между эпохами.
Докурив, Марк встал.
— Пойдем, — сказал он. — Ночь долгая. А завтра нас ждет новый день. И новые испытания.
Мы пошли обратно к казарме, шаги наши глухо отдавались в ночной тишине. Внутри было темно и пахло соломой. Я забрался на нары, укрылся шерстяным одеялом, и, перебирая события дня, провалился в глубокий сон.
Глава 25
Ночной разговор.
Пробуждение пришло задолго до рассвета. Не от холода — одеяло, грубое и шерстяное, укрывало плотно, храня тепло. Не от шума — в римском каструме царила почти полная тишина, лишь редкие шаги часовых нарушали покой, да изредка доносилось далекое фырканье лошадей. Меня разбудила сама тишина.
Её плотность здесь, под каменными сводами, отличалась от той, что встречалась в степи или даже в «Зигфриде». Здесь она была гуще, тягучее. Казалось, она физически давила на уши, словно вползала в сознание, нашептывая: ты здесь чужак. Ты здесь лишь на время. А камни — они были всегда
