Осколки миров - Кутрис
Наверное, он искал кого-то нового, вне привычного круга, чтобы поговорить. И тут появился я, знающий латынь и рождённый в мире, который для него уже давно стал прошлым.
— Как ты не сошёл с ума? — вырвалось у меня невольно. Возможно, вопрос был неуместен, но он уже вырвался.
Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — усталой, горькой улыбкой человека, который слишком хорошо знает ответ.
— А кто сказал, что не сошёл? — тихо спросил он. — Мы все здесь немного безумны, Волков. Каждый по-своему. Одни молятся, другие пьют, третьи воюют без устали, потому что остановиться — значит услышать голоса в голове. Префект командует. Я… я просто делаю своё дело. День за днём. Год за годом. Это мой способ не думать.
Он еще отпил вина, помолчал.
— А ты? Ты здесь недавно. Что держит тебя?
Вопрос застал врасплох. Я замедлился в раздумьях. Что же действительно держит? Страх смерти? Но я уже понял, что умереть здесь непросто. Долг? Но перед кем? Перед фортом, что дал мне кров и оружие? Перед людьми, ставшими моими товарищами? Перед памятью мира, который я потерял?
— Не знаю, — честно признался я. — По сравнению с тобой, я здесь только родился. Наверное… надежда.
— Надежда? — в его голосе прозвучало не насмешка, а лишь удивление. — На что можно надеяться здесь?
— На то, что однажды я пойму. Зачем всё это. Для чего мы здесь. Почему одни миры рушатся, а другие держатся. Почему мы, — я ткнул пальцем в свою грудь, — именно мы оказались в этой Степи. Должен же быть смысл. Хотя бы крошечный. И где моё место в этом новом мире.
Марк долго смотрел на меня. Затем отвернулся и встал, потянулся, хрустнув суставами.
— Иди спать, Волков. Завтра будет долгий день. Торговля, счёт, проверка товаров. Квестор без тебя не разберётся с вашими ящиками, а он терпеть не может ждать.
Я постоял ещё мгновение, затем тихо вернулся к нарам. Вино сделало своё дело — тело расслабилось, веки отяжелели. Засыпая, я думал о том, что этот странный мир, оказывается, держится не только на стали и порохе. Он держится на памяти. На тех, кто помнит, кем был, и не даёт себе это забыть, даже когда вокруг рушатся миры.
Утром меня разбудил громкий, гортанный крик где-то на плацу. Римляне начинали свой день. Я выбрался из-под одеяла, чувствуя, как тело сопротивляется пробуждению. Запах пота, кожи и чего-то неопределимо древнего, присущего этому месту, витал в воздухе.
Глава 26
Взгляд в застывшем теле.
Завтрак в римском каструме проходил в странной, настороженной тишине, которая давила на уши, словно тяжёлое одеяло. Густая, вязкая полбяная каша, приправленная жесткими волокнами мяса, которую принесли два хмурых легионера, пахла дымом костра и чем-то ещё, неуловимо тревожным. Наши солдаты, ссутулившись над мисками, ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими, отрывистыми комментариями о нехитрой снеди.
Я уже доедал свою порцию, когда Краузе, сидевший во главе импровизированного стола, резким, почти неуловимым движением поднялся. Он не окликнул нас, не произнёс ни слова, а просто перевёл взгляд с меня на Яна, и в этом взгляде, читалось нечто большее, чем просто приказ — в нём таилась невысказанная угроза. Затем он коротко мотнул головой в сторону одного из углов нашей казармы.
Внутри меня кольнуло нехорошее предчувствие, холодное и липкое. Сидевший рядом Ян тоже напрягся, его плечи чуть приподнялись, но он не подал виду, лишь его глаза, на мгновение встретившись с моими, выдали тревогу. Мы молча, словно по команде, отставили миски, их деревянный стук эхом разнёсся по казарме, и двинулись за лейтенантом.
Краузе остановился в тени, где свет, пробиваясь сквозь щели в крыше, падал полосами, разрезая его лицо на резкие контрасты света и тени. От этого глубокие морщины казались ещё резче, словно высеченные на камне, а глаза — двумя тёмными, бездонными провалами.
Он не дал нам и секунды на то, чтобы приготовиться к разговору, впившись мне прямо в переносицу взглядом, от которого у новобранцев подкашивались колени, а у меня по спине пробежал холодок.
Ян открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Краузе оборвал его движением брови, едва заметным и властным. Секунду он молчал, давя тишиной, а затем заговорил. Голос был тихим, ровным, но в нём звенела сталь.
— Дозорные доложили, — начал он, и Ян, чуть побледнев, начал переводить синхронно, стараясь не сбиваться, его голос звучал напряжённо, словно натянутая струна, — что ты, Волков, прошлой ночью о чём-то шушукался с римлянином. С декурионом, что нас встретил.
Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы я успел почувствовать, как под рёбрами заползает холодок, предвестник беды, словно ледяная змея, обвивающая сердце.
— Почему я узнаю об этом от дозорных, а не от тебя? — тон Краузе стал чуть громче, с нажимом, словно каждый звук был выкован из металла. — Я жду объяснений. Немедленно.
Ян закончил перевод и замер, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд. В этом взгляде читалось: «Осторожно, Петь. Краузе не шутит», словно безмолвное предупреждение о надвигающейся буре.
Внутри меня всё сжалось в пружину. Первая реакция — страх, примитивный, животный, словно дикий зверь, загнанный в угол. Вспомнился суд военного времени, когда поручика Кириенко, заподозренного в шпионаже, разжаловали и отправили в дисциплинарные части — без мундира, без чина, без будущего.
Здесь, в Чистилище, законы были, пожалуй, ещё суровее.
Но следом пришла злость. На Краузе? Нет. На себя. Я действительно не подумал доложить. Слишком расслабился, слишком увлёкся разговором с Марком, слишком… расслабился. А здесь, в степи, расслабление — первый шаг к смерти или предательству. Лейтенант был несомненно прав, но своей вины я не чувствовал.
Я сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ян переводил мои слова, но я смотрел прямо в глаза лейтенанту, пытаясь передать то, что не вмещалось в сухие фразы перевода.
— Господин лейтенант, я не доложил сразу не потому, что хотел что-то скрыть. Виноват, осознаю. Ночью, перед сном, я вышел покурить. Дозорный меня видел, я кивнул ему. Ко мне подошёл декурион Марк. Сам.
Я сделал паузу, давая Яну время перевести, и продолжил, подробно рассказывая обо всем, что мы успели обсудить с Марком.
Краузе слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть заметно дрогнул уголок рта, когда Ян произнёс «две сотни лет». Цифра, похоже, произвела впечатление даже на него.
Я продолжил, чувствуя, что
