Осколки миров - Кутрис
— Разговор не касался службы. Марк не спрашивал о численности отряда, вооружении или планах. Я присягал форту. И вам. Но если вы считаете, что я нарушил приказ, — я опустил глаза, демонстрируя подчинение, но не сломленность, — готов понести наказание.
Наступила тишина. Где-то за стеной слышались голоса легионеров, лязг римского оружия на плацу, далёкое ржание лошади. А здесь же время, казалось, замерло.
Краузе молчал долго. Очень долго. Наконец, он заговорил, и в его словах впервые проскользнуло нечто, похожее на усталость:
— Du bist ein seltsamer Vogel, Volkov. (Ты странная птица, Волков.)
Он не ждал перевода Яна — эти слова он сказал так, что я понял их и сам. Даже интонацию.
Краузе шагнул ближе, сократив расстояние до полуметра. Теперь его холодные, серые глаза смотрели не в переносицу, а прямо в мои зрачки.
— Марк не просто декурион. Он доверенное лицо префекта. Если он заговорил с тобой, значит, ты ему зачем-то нужен. Или префекту. Узнай зачем. Осторожно. Без лишнего шума. Ты теперь — мои глаза и уши в этом разговоре. Понял?
Ян быстро, скороговоркой перевел. Я кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. Из подозреваемого я только что превратился в шпиона.
— Ich habe verstanden, Herr Lieutenant, — ответил я, чеканя каждое слово.
Краузе усмехнулся — коротко, без веселья. Кивнул Яну, давая понять, что мы свободны, и, развернувшись, зашагал к выходу тяжелой, размеренной походкой.
Мы с Яном остались одни в тени колонн. Ян выдохнул так, будто только что вынырнул из ледяной воды.
— Ну, Петь, — прошептал он, косясь на удаляющуюся спину Краузе, — влип ты по-крупному.
Он хлопнул меня по плечу, но в этом жесте не было обычной бравады — только тревога.
Я, практически виновный, хоть и без вины, в меланхолии, словно под гипнозом, следовал за Краузе. Каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком, отбивая ритм тревоги. Глаза и уши — Краузе не произнёс слова «шпион», но оно повисло в воздухе между нами, густое и липкое, как паутина, сотканная из недоверия. Лейтенант шагал, не оглядываясь, с каменным лицом, словно ничего не случилось, словно он не взвалил на меня минуту назад невидимый, но ощутимый груз, под которым я физически чувствовал, как прогибаются плечи, а позвоночник скрипит от напряжения.
Торговая площадь каструма встретила нас не просто гулом, а особенным, настороженным ропотом, который бывает только на базарах, где встречаются чужие миры, чужие судьбы. Крики торговцев на латыни, искажённой десятками акцентов, мешались с жалобным блеянием козы, привязанной к колесу покосившейся телеги, и резким, металлическим лязгом. Где-то рядом, за грудой мешков, переругивались двое: один в грязной, засаленной тунике, другой — в странном, почти театральном одеянии, словно сошедший с пожелтевших иллюстраций де Невилля, принесённых из другого времени. Римляне в своих строгих туниках, наши солдаты в потрёпанной форме, несколько подозрительных типов в пыльных плащах, надвинутых на глаза — может, торговцы из других, принесенных осколков цивилизаций, а может, и соглядатаи, а скорее всего, и то, и другое одновременно, слившиеся в единую, опасную массу.
Всё смешалось в пёструю, настороженную толпу, где каждый косой взгляд мог стать последним предупреждением, а каждое неосторожное слово — началом кровавой драки. Запахи стояли густые, въедливые, проникающие под кожу: пряности, острые и незнакомые, едкий пот, жирный дым жареного мяса, терпкий дух дешёвого вина, и поверх всего — тот самый горьковатый, полынный дух степи, который уже стал для меня почти родным, въевшимся в одежду и память.
На грубых деревянных лотках, рядом с глиняными горшками, из которых пахло чем-то кислым, лежали странные ёмкости, похожие на стеклянные, но при этом странно гибкие, словно сделанные из застывшей воды. Рядом с ними находилась россыпь патронов разных калибров, а тут же, в соседнем ряду, равнодушно продавали живых овец с грязной и свалявшейся шерстью.
Краузе остановился на краю площади, коротким жестом указал на римлянина, отвечавшего за торг, и бросил через плечо, даже не глядя на меня:
— Переводи и не отходи от меня ни на шаг.
Я кивнул, хотя он этого не видел. Ян, стоявший рядом и быстро переводивший его слова, тронул меня за локоть. Его прикосновение было легким, но ощутимым, словно якорь, возвращающий меня из глубин собственных мыслей.
— Держись, Петь, — его голос был тих, но в нём звучало искреннее участие. — Ты не виноват. Краузе просто ищет, за что зацепиться. Он всегда так с новыми. Ему нравится ломать.
— Знаю, — ответил я, и сам удивился, как глухо, почти сипло прозвучал мой голос, словно я долго не говорил.
Ян хотел что-то добавить, но его окликнул один из наших, занятый разгрузкой ящиков. Грохот дерева о камень эхом разносился по площади, заглушая слова. Ян лишь ободряюще сжал моё плечо, и он отошёл, растворяясь в суете.
Торг шёл своим чередом, монотонно и неумолимо. Краузе, как опытный купец, торговался жёстко, без скидок на древность цивилизации или на пыль веков, осевшую на лицах римлян. Его голос, резкий и требовательный, отскакивал от древних камней, смешиваясь с гомоном толпы. Римляне, в свою очередь, держались с достоинством, а лица были непроницаемы, но я видел, как загорались их глаза при виде наших ящиков с медикаментами, инструментами и патронами. В их взглядах читалась смесь любопытства и жадности.
Подошёл тощий, как жердь, тип в грязной, местами порванной тунике, но с дорогим, блестящим пистолетом на поясе, который казался чужеродным на его тощем теле. Он предложил за наши патроны какой-то странный металлический предмет, похожий на сплющенный, деформированный шар, покрытый непонятными символами. Краузе отказался, даже не дав мне перевести — просто махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся.
Так, слово за словом, сделка за сделкой, проходил час за часом. Солнце медленно ползло по небу, окрашивая камни в золотистые оттенки. Я работал как механизм, переводя фразы, которые давно перестали что-то значить для меня, превратившись в пустой набор звуков: «Это стоит дороже», «Мы дадим два ящика», «Товар хороший, не гнилой». Слова вылетали сами, а мысли были заняты другим, унося меня далеко от шума и пыли торговой площади.
Я думал о своём месте в этом мире, в этом Чистилище, где время текло иначе, где вечность была не метафорой, а суровой реальностью. Если впереди вечность, которая при удаче не закончится никогда, — разумно ли искать тихий угол, обеспечить себя хлебом насущным и просто наблюдать, как годы сменяют друг друга, просачиваются в степь, словно песок в часах? Но, судя по всему, в Чистилище это несбыточная утопия, мираж, который тает
