Осколки миров - Кутрис
Я встал.
Медленно, так, чтобы не вызвать излишней агрессии, подошёл к их столу. Остановился в двух шагах, подняв пустую ладонь. Заговорил на латыни — тихо, спокойно, твёрдо:
— Прошу прощения за моего молодого товарища. Вино ударило ему в голову. Мы не ищем вражды, мы ищем честной торговли и мира. Позвольте мне угостить вас кувшином вашего превосходного вина в знак уважения к легиону, который держит эту степь.
Легионеры переглянулись. Центурион посмотрел на меня с нескрываемым любопытством — уже не как на врага, а как на загадку.
— Ты говоришь как римлянин, но одет как варвар. Кто ты?
— Я тот, кто уважает тех, кто умеет держать строй.
Он усмехнулся. Кивнул.
— Садись, — он подтолкнул ногой пустую скамью. — И своего варвара придержи.
Я не сел. Вместо этого коротко кивнул, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подобострастие.
— В другой раз, с вашего позволения. Мне ещё своих домой вести.
Центурион хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения. Такие жесты здесь понимают.
Поймав взгляд служанки, я достал из кармана пару монет, выданных Краузе на представительские расходы, заказал им кувшин и вернулся к нашему столу. Ковальчук сидел красный, уткнувшись в кружку. Ян смотрел на меня с новым выражением — не то уважение, не то удивление.
— Ну что, Петь? — тихо спросил он. — Морду нам, я так понимаю, не набьют?
— Сейчас и именно за это, — ответил я, чуть помедлив, — нет.
Клаус кивнул. Коротко, одобрительно.
Когда мы вышли из таверны, Дитер, потирая руки, предложил:
— Титьки бы помять, как раз будет хорошее завершение вечера.
Клаус согласно кивнул. Ковальчук, уже притихший, поплёлся за всеми. Ян посмотрел на меня с вопросом: «Идём?». Я пожал плечами. Прикомандированы, значит, идем, хотя я сильно подозреваю, что и без знания латыни проблем в общении с местными куртизанками не будет.
Лупанарий находился в подвале старого здания, сложенного из циклопических каменных глыб. Ступени, ведущие вниз, были стёрты тысячами ног, и скользкими от сырости и времени. Воздух ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, густой, как старая вата. В нём смешалось всё: дешёвые духи, уксусное вино, пот и тот сладковато-гнилостный запах, от которого начинает подташнивать ещё до того, как поймёшь, что это.
Женщины сидели у стен, на грубых скамьях, укрытых вытертыми покрывалами. Разные: молодые и не очень, светловолосые и темнокожие, полные и худые. Но глаза у всех были одинаковые — усталые и пустые.
В углу, отдельно от других, сидела девочка. Ей можно было дать и двенадцать, и двадцать пять — не поймёшь. Кукольное лицо, неестественно гладкая кожа и глаза… взрослые, страшные глаза, которые смотрели сквозь тебя, сквозь стены, сквозь время.
Я замер. Ян, перехватив мой взгляд, тихо сказал:
— Из застывших. Здесь таких много. Работать могут, а расти — нет. Страшно, да?
Марк говорил о детях, которых встраивают в систему, чтобы они не сошли с ума. Он назвал это «милосердием легиона». Милосердие… Я смотрел на эту девочку с пустыми глазами и думал: где та грань, за которой забота превращается в использование? И есть ли она вообще в этом мире?
Клаус и Дитер без лишних слов ушли в ниши с женщинами, будто делать рутинную, но необходимую процедуру. Ковальчук мялся, краснел, но пошёл за ними — ему надо было доказать, что он взрослый.
Ян сел у входа на грубую скамью, достал сигарету. Я сел рядом.
— Не хочешь? — спросил он, кивнув в сторону ниш.
Я покачал головой.
— Умный, — сказал Ян без насмешки. — Я тоже редко. Ещё с той жизни привык, что это не просто так. Там, откуда я, за это можно было и по башке получить, и на комсомольском собрании могли пропесочить. А тут… — он кивнул в сторону ниш, — тут это как мясо купить. Только мясо иногда смотрит на тебя так, что потом год снится.
Мы выбрались из лупанария, и ночной воздух ударил в лицо — резкий, холодный. Выстуженный степным ветром, он выдувал из лёгких спёртую вонь подвала. Ковальчук плёлся позади, понурив голову, Клаус и Дитер шагали молча, каждый погружённый в себя, словно заперли внутри всего, что видели. Ян закурил на ходу, предложил мне пачку, но я снова лишь покачал головой. Луна висела над каструмом — сине-зелёная, чужая, равнодушная, и я поймал себя на мысли, что глаза той девочки были такими же: пустыми, застывшими в вечности, как и ее тело.
В казарме было тихо. Краузе не спал — сидел у окна, курил, глядя на луну. Когда мы вошли, он перевёл взгляд на меня. Спросил без слов, одними глазами.
Я покачал головой. Ничего важного.
Он кивнул и отвернулся к окну. Разговор был окончен.
Глава 27
Пепел над каструмом
Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.
А потом пришёл звук.
Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.
Я сел на нарах раньше, чем проснулся окончательно. Тело среагировало быстрее разума — так бывало не раз ещё под Мукденом, когда японская артиллерия начинала свой предрассветный концерт. Руки уже нашаривали ремень, ноги — сапоги.
— Aufwachen! — голос Краузе прозвучал как удар хлыста. — Alarm! Alle raus! Schnell!
В казарме мгновенно воцарился хаос, но хаос организованный. Люди, ещё секунду назад спавшие, теперь хватали оружие, застёгивали бронежилеты, нахлобучивали шлемы. Никто не кричал, не задавал вопросов — только лязг металла, топот босых ног по камню, сдавленные ругательства.
Я натянул сапоги, схватил винтовку. Патроны уже были в подсумках — с вечера не выкладывал, привычка, оставшаяся ещё с русско-японской. Хорошая привычка.
— Что это? — спросил я у Яна, который уже был полностью экипирован и выглядел так, будто и не спал вовсе.
Он не ответил. Вместо этого его лицо, обычно живое и насмешливое, превратилось в маску. Он смотрел в потолок, словно пытаясь пробить его взглядом.
— Летающие, — сказал он наконец. — Я слышал эти звуки, ещё там, за два года до того, как сюда попал.
Я не понял, о чём он, но спрашивать было некогда.
Звук вырвался наружу.
За стенами казармы раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, камни содрогнулись. Где-то совсем
