Осколки миров - Кутрис
— В укрытие! — рявкнул Краузе, но укрываться было некуда.
Мы выбежали во двор, и я на мгновение ослеп. Ночной каструм, ещё час назад спавший мирным сном, теперь полыхал. Где-то горели склады — высокое, маслянистое пламя, подсвеченное снизу багровым. Где-то стреляли из пулемётов — и наши, и римские, их очереди переплетались в хаотичный, рвущий тишину танец.
Я поднял голову и увидел их.
Чёрные тени на фоне сине-зелёной луны. Они двигались быстро, слишком быстро для тех, у кого есть крылья. Не птицы, не самолёты, не те хрупкие аэропланы, что я видел в Гатчине. Эти силуэты были угловатыми, хищными, с тупыми носами и короткими, будто обрубленными крыльями. Они выли, и этот вой въедался в мозг, как раскалённое шило.
— Штурмовики, — выдохнул Ян, пригибаясь. — Или боевые дроны, откуда они здесь?
— Не всё ли равно? — крикнул я почти нечего не поняв из его слов, хватая его за плечо и утягивая за угол каменной стены.
В то место, где мы только что стояли, ударила очередь. Пули взрыхлили землю, выбив фонтанчики пыли и гравия. Калибр был крупным, каждый удар оставлял в камне выбоину размером с кулак.
— Это не с неба! — закричал кто-то из наших. — Степь! Они идут из степи!
Я перевёл взгляд на восточные ворота. Там, за частоколом, в предрассветной мгле, клубилась пыль. Не от ветра, а от множества ног. И в этой пыли мелькали тени, низкие, приземистые, быстрые. Они бежали к лагерю, перекатываясь через неровности степи, как стая голодных шакалов.
— Нумадены, — сказал Ян, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Или те, кто похуже.
Римляне не спали.
Даже в этом аду, когда небо плевалось огнём, а земля дрожала от копыт и сапог, они действовали с холодной, пугающей методичностью. Центурионы перекрывали проходы, выставляли щиты в узких улочках между бараками, подтягивали к стенам какие-то странные орудия, толи небольшие пушки то ли крупные пулеметы.
— К стенам! — крикнул Краузе, и мы побежали.
Я бежал, низко пригибаясь, чувствуя, как за спиной свистят пули, а над головой проносятся тени. Одна из них рухнула в двадцати шагах от меня, черный хищный силуэт охваченный пламенем, сбитый кем-то из наших или римлян. Он упал на землю, подпрыгнул, разбросав искры, и замер, чадя маслянистым чёрным дымом в ореоле оранжевых сполохов. Я успел разглядеть на его обшивке какие-то письмена — не латиницу, не кириллицу, не иероглифы. Что-то совсем чужое, угловатое, похожее на трещины в высохшей глине.
— Не смотри! — Ян дёрнул меня за рукав. — Бегом!
Мы добежали до западной стены, где уже заняли позиции человек десять наших и примерно столько же римлян. Краузе что-то быстро говорил по рации, его лицо в свете вспышек было высечено из гранита. Рядом с ним стоял центурион, тот самый, из таверны — я узнал его по массивному браслету на правой руке.
— Что у нас? — спросил я у Яна, прижимаясь к зубцу стены и выглядывая в степь.
— Плохо, — ответил он, даже не пытаясь бодрить. — С воздуха их штук шесть, может, восемь. С земли… — он покачал головой, — сотни две, не меньше. И техника.
Я всмотрелся в темноту. Теперь я видел их: низкие, юркие машины на колёсах, обшитые рваным железом, с пулемётами на крышах. Они не ехали прямо на стены — они маневрировали, рассредоточивались, пытались обойти лагерь с флангов. Между ними бежали фигуры — люди? Не совсем. Они двигались слишком быстро, слишком плавно, словно не касаясь земли. И некоторые из них… мерцали.
Моё сердце пропустило удар.
— Белые, — прошептал я.
Ян кивнул, и его лицо стало серым.
— Не все. Но достаточно. Видимо, кто-то научился их приручать. Или натравливать.
Вспомнилась та рысь, первая ночь в Степи. Её прыжок, мерцание, когти, вспоровшие моё плечо. И то странное чувство, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Если эти твари умеют становиться невидимыми, если они бешены и жаждут только убивать… Мы не удержим стену.
— Краузе! — крикнул я, перекрывая шум боя. — Нужно отходить к центру! Они могут пройти сквозь камни!
Лейтенант обернулся. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то — не страх, скорее ярость от осознания правоты. Он уже знал. Конечно, знал. Он воевал здесь дольше, чем я живу.
— Zurück! — рявкнул он. — Alle Mann zurück in die Mitte! Konzentrische Verteidigung!
«Назад! Все в центр! Круговая оборона», — перевёл Ян, но я и сам понял.
Мы побежали обратно, петляя между бараками, перепрыгивая через убитых. Римляне отступали вместе с нами — не в панике, а организованно, прикрывая друг друга щитами. Центурион с браслетом шёл последним, развернувшись лицом к врагу, и его гладиус блестел в свете пожаров, как язык пламени.
Когда мы достигли центральной площади, где возвышалась штаб-квартира префекта, я оглянулся.
Западная стена пала.
Я не видел, как именно это случилось — может быть, ворота не выдержали тарана, может быть, белые твари просто прошли сквозь камень, как призраки. Но теперь во внутренний двор хлынули они — люди в пёстрых лохмотьях, с дикими лицами, с оружием, выкованным в десятках разных миров. Винтовки, арбалеты, странные карамультуки, даже мечи. Они бежали и стреляли, и кричали на разных языках, и в этом крике не было ничего, кроме жажды убивать.
— Наши грузовики! — крикнул кто-то. — Они у машин!
Ян схватил меня за плечо, развернул и указал на восточный край площади. Там, у стены, стояли наши грузовики — три тяжёлых бронированных монстра, которые казались такими надёжными ещё днём. Теперь вокруг них кипела схватка. Кто-то из наших отстреливался, укрывшись за колёсами. Рядом лежали двое — не шевелились.
— Ковальчук! — узнал я одного из них.
— Поздно, — глухо сказал Ян.
Над головой снова завыло. Я поднял взгляд и увидел, как один из дронов, круживший над лагерем, вдруг клюнул носом и рухнул вниз, прямо в гущу нападающих. Взрыв был оглушительным, и на секунду площадь осветилась белым, как молния.
В этом свете я увидел её.
Белую тварь. Не рысь, не тигра, а нечто среднее — огромное, мускулистое, с горящими синими глазами. Оно стояло на крыше одного из бараков, низко припав к земле, и смотрело прямо на меня.
Моё тело замерло. Мурашки, холодные и колющие, пробежали по рукам, по спине, по лицу. Я почувствовал, как кожа начинает неметь, как пальцы теряют чувствительность. Я знал, что сейчас произойдёт.
— Волков! — голос Краузе прозвучал как
