Осколки миров - Кутрис

Подобная мысль, наверняка, приходила в голову каждому, у кого есть хоть капля ума. Но если бы в этом был резон, стены отшельников давно бы окружили всю Степь. Их нет. Значит, либо тихих углов здесь не бывает, либо те, кто их ищет, очень быстро понимают, что одиночество в вечности страшнее любой войны.

Марк говорил, что через двести лет лица родителей стираются из памяти. Что останется от меня, если я просижу в норе пятьсот лет? Только страх и привычка дышать. Нет уж.

— Волков, — голос Краузе выдернул меня из омута, словно пощёчина: резко, больно, возвращая в реальность.

Я моргнул, прогоняя наваждение, и попытался сосредоточиться на лейтенанте. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало лёгкое раздражение.

— На сегодня, пожалуй, всё, — Краузе на мгновение задумался, потирая подбородок. — Сегодня до вечера я отпущу в увольнительную троих твоих сослуживцев. А вы с Яном будете прикомандированы к ним в качестве переводчиков.

Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё снова сжимается тугой пружиной. «Прикомандированы» — хорошее слово. Значит, отдыхать мне не придётся, да ещё и следить за своими же. И Краузе даже не стал делать вид, что это не так. В его глазах читалось неприкрытое недоверие.

— Смотрите мне, — добавил лейтенант, пронизывая меня взглядом. — Никаких драк. Если кто начнёт буянить — тащите обратно. Даже если придётся волоком.

Он развернулся и зашагал к нашему временному пристанищу, не дождавшись ответа. Его широкие плечи скрылись за поворотом, оставляя меня наедине с тяжёлыми мыслями.

Я стоял и смотрел ему вслед, ощущая горечь во рту. Солнце клонилось к закату, заливая камни тёплым, почти мирным светом, но мне было не до красоты. Где-то в городе запели первые вечерние горны. Рядом бесшумно появился Ян, его тень легла на землю рядом с моей.

— Ну что, Петь, — тихо сказал он, его голос был полон скрытой иронии, — пойдём развлекаться?

В казарме уже кипела суета, словно в потревоженном улье. Клаус — плотный, коротко стриженный унтер-офицер с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью — возвышался над своей койкой, методично проверяя, не оставлено ли что лишнее. Его движения были точны и отточены, как у хищника. Дитер — тощий, жилистый парень с лицом, на котором, казалось, никогда не отражались эмоции, сидел на нарах, глядя в стену и, кажется, даже не моргал. Он был похож на статую, высеченную из камня. А Ковальчук — рыжий, худой, лет двадцати — суетился, никак не мог застегнуть портупею. Пальцы дрожали, выдавая его нервозность.

— Брось, — буркнул Клаус, не поднимая глаз, его голос был низким и хриплым. — Оружие сдавай. В таверну с винтовкой не пустят.

— А если что? — Ковальчук поднял глаза, и я увидел в них плохо скрытый страх. Страх новичка, который хочет казаться взрослым, но не знает как. Его взгляд заметался, ища поддержки.

Клаус усмехнулся — коротко и без веселья. В этой усмешке не было ни капли добродушия, лишь холодная оценка.

— Если что, Ковальчук, твоя винтовка тебя не спасёт. Тут либо кулаки, либо ноги. А лучше — язык за зубами.

Я переглянулся с Яном. Тот только пожал плечами: сам видишь, мол. В его глазах мелькнула усталость.

Я снял кобуру с пистолетом и сразу почувствовал себя голым — без оружия в этом городе, где каждый второй — потенциальный враг, а каждый третий — информатор. Ощущение беззащитности было острым и неприятным. Хорошо хоть Ян рядом. И Клаус с Дитером, если что, не подведут. Но именно от Ковальчука я ждал подвоха. Такие нервные долго не живут. Его дрожащие пальцы и бегающий взгляд не предвещали ничего хорошего.

Вечерний каструм оживал своей особой, ночной жизнью. Легионеры, возвращаясь с последней смены, толпились у колодца, смывая дневную пыль. Где-то неумело, но с явным старанием, звучала флейта. Из распахнутых дверей таверн тянуло ароматом жареного мяса, лука и кислого вина. Этот запах, смешиваясь с конским навозом и дымом факелов, создавал тот неповторимый букет, от которого у приезжего голова кружилась ещё до первого глотка.

— Красиво, — прошептал Ковальчук, оглядываясь по сторонам с восторгом ребёнка, впервые попавшего на ярмарку.

— Ага, — неожиданно отозвался Дитер. — Прямо как в Риме, которого никто из нас никогда не увидит.

Ян толкнул меня локтем:

— Философ. Молчал-молчал, и тут такое выдал.

Мы рассмеялись. Напряжение немного отступило. Наверное, так и должно быть перед увольнительной: смеяться над тем, что завтра покажется глупым, а сегодня — спасением.

Поймав за локоть одного из легионеров, я быстро выяснил, где найти кабак.

— За восточными вратами, — махнул он рукой, указывая направление. — Там и вина отведаете, и в лупанаре погреться можно.

Я моргнул, переваривая незнакомое слово. Лупанар. В моём мире так называли… Впрочем, суть была ясна и без этимологии. Бордель. Самое древнее ремесло, и здесь оно тоже прижилось.

Когда вышли за ворота лагеря, туда, где теснились постройки гражданского поселения, мы почти сразу увидели цель нашего короткого путешествия.

Таверна называлась «Уставший легионер», как гласила тщательно вырезанная надпись на деревянном щите. Низкое каменное помещение с потолком, прокопчённым до черноты, длинные столы, масляные лампы, чад и гул голосов на смеси латыни и ещё десятка наречий, которые я даже опознать не мог.

Мы нашли свободный стол в углу — оттуда открывался вид на весь зал и вход. Клаус сел лицом к двери, Дитер — к стене.

Вино здесь подавали разбавленным, но после дня на площади оно казалось нектаром. Мясо — жёсткое, жилистое, но горячее и солёное. Хлеб оказался неожиданно вкусным.

Клаус пил молча, много, но не пьянел. Его глаза оставались холодными, внимательно изучающими зал. Дитер пил и смотрел в одну точку, иногда усмехаясь своим мыслям. Ковальчук хмелел быстро. Сначала язык у него развязался, потом и вовсе поплыл.

— Нет, вы посмотрите на них! — заговорил он громче, чем следовало, кивая на соседний стол, где сидели трое легионеров. — Сидят в тогах своих… А почему штаны не носят? Почему, а? Прям как бабы…

— Ковальчук, — тихо, но весомо сказал Ян, — заткнись.

— А что я? Я ничего… Я только спросить…

Легионеры за соседним столом уже повернулись к нам. Один из них, здоровенный детина, даже в позе которого угадывался римский центурион, что-то сказал своим приятелям, и те хохотнули. Я уловил обрывки фраз на латыни: «…дикари…», «…торгаши на заставе…».

Ковальчук, не уловив смысла, уловил тон. Краска залила его лицо.

— Чего уставились, древние? — крикнул он, вскакивая. — Хоть раз винтовку в руках держали?

В зале повисла мёртвая тишина. Ян дёрнул Ковальчука за рукав, Клаус медленно поднял голову. Легионеры замерли, руки их