Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда
Громадные силы подвластного человеку материального мира бросаются на борьбу со считываемой людьми агрессией энтропии. Возводятся скопления материи, срастающейся стеной перед горизонтом уходящего к Ничто существования смыслов. Новая веха в идущей битве была принесена цифровой средой. Ей по силам беречь универсализированное по правилам занятой ниши частное в целом, в том виде, в котором частное само решает себя репрезентировать. Например, универсальные правила социальной сети, отраженные в опциях настройки профиля. А главное – эфемерное чувство контакта, потенциал реактулизации произведения пропавшего автора, почти неизменного прикосновения к тому, что едва ли когда-нибудь изменится. Блоги, страницы соцсетей, фотоальбомы, личные сайты могут обновляться в контексте платформы, поддерживая огонек новизны, слегка преображающий и остаточную тень виртуального следа. Более того, даже закрывшийся проект может частично уцелеть в оригинальном виде, перекочевав в один из цифровых архивов.
То есть цифровые формы фиксации человеческого следа легко могут превзойти существование их автора или фигуры, которой посвящены. Они вытянут память в будущее, поддерживая часть опций по контакту с ним в отсутствие самого человека. Лишь некоторые признаки вроде даты последней публикации намекнут на странную паузу, которая к тому же может прерваться, поколебавшись необъяснимым притоком новых записей: как иллюзия активности здесь и сейчас через отложенные публикации или как неизвестный преемник – нам не всегда открыто лицо автора и все его присутствие порой сводится к появлению контента.
Главное, что на первый взгляд автономной категории времени – прошлому, настоящему, будущему – нужны место и проводники. Следы прошлого уже присутствуют и обнажаются, а будущее выводится из настоящего. В искусственном человеческом мире все располагает местом: современность завязана на технологиях, а суть технологий в том, чтобы быть «сверх себя» и делать нечто ранее только мыслимое возможным. Основная доля технологий сконцентрирована в городах и представлена в цифровом пространстве. Так искусственный мир человеческого проводит экспансию, занимая место и приращая к материи смыслы. Перформативная актуализация определенного порядка смыслов динамична. Характер спатиализации изменчив и адаптивен. Это позволяет логике актуализации сохранять свое присутствие на карте города, сопрягая местность с надстройкой из смыслов культуры, меняясь вместе с человеком.
Должно быть, в этом многомерном конфликте раскрывается природа культуры. Давать человеку место в мире и оберегать от сползания в полное Ничто. Воображая себя в будущем, включая мысли о загробной жизни, мы проектируем себя из настоящего, из культуры. Но пытаемся вытянуться вовне, за пределы, стоя одной ногой в мире, кажущемся освоенным.
Город и цифровая среда – вроде кеннинга человеческой личности, коллективный опыт человеческой цивилизации как овеществленная фигура сообщества. В системе города человек присутствует как тело, подразумевая собой и личность, умноженную на ключевые смыслы ареала обитания. С ними человек потенциально превосходит себя, актуализируя логику техногенного пространства, стремящегося быть сверх себя или больше. Город порождает проект единичного человека и коллектива, пытаясь поддерживать гомогенность прежде всего на абстрактном уровне.
Зачастую медиумом «прошлого» становятся объекты культурного наследия, рассматриваемые в качестве предметов эстетического созерцания. Ответное прикосновение прошлого испытала и современная эстетика, обновленная как в методологическом плане, так и в плане поставленных ею вопросов, что наводят взгляд на новое старыми тропами. Речь, прежде всего, о феноменологической эстетике и рассмотрении эстетики в ее изначальном значении как чувственного созерцания, вводящего в поле эстетических понятий категорию тела.
Тело – материальный объект, иногда просто выделенный из числа прочих. Я же говорю о теле реципиента, то есть о теле, предполагающем наличие личности, мышления и возможность эстетического переживания. В контексте осмысления эстетики, где значим не только герметичный эстетический опыт, а феномен присутствия человека в момент взаимодействия с объектом культуры, я предлагаю поговорить о сингулярности и ввести в оборот тип понятий, намечающих устройство современного эстетического переживания. Такие понятия я называю сингулярными.
Колоссальный, на мой взгляд, вызов современного искусства состоит не в достижении новых высот на поприще реализма. То есть не в изображении мира. Косвенно реалистичность и иммерсивность, способность воссоздать фрагмент или эпизод мира остаются на стезе сложных задач, занимающих интерес художников с теоретиками. Однако и эта версия художественной проблематики отсылает нас к трудностям воображения. Другими словами, к способности помыслить иной порядок вещей, где случится акт искусства. С ним – его результат. Названная версия отсылает также к опыту, по моему мнению, пограничному, расслаивающему доминантный образ Новой Природы и пролегающему близ двух форм исчезновения: в Ничто и в бескрайнем фаусине. Следовательно, вызов искусства – быть искусством Иного, быть репрезентацией невидимого и даже немыслимого.
Присутствие на краю фаусина – это момент эстетической сингулярности. Человеку естественно стремиться жить в мире, избегающем противоречий, пусть они и имеются в нем. Но взгляд человека – редко полностью его взгляд. По умолчанию он скорее обусловлен набором установок, мешающих оглянуться и увидеть их. С ними мир всегда как-то объяснен, понятен, вписан в форм-фактор транслируемой ими оптики, прикрывающей иллюзией множественных контактов доминантную интерпретацию, конструирующую видение. Одно из главных противоречий на краю фаусина – осознание себя воспринимающим мир и воспринимающим власть мира, власть времени и природы в себе, а не в овнешненном нарративе. Оказавшись на острие конфликта искусственного мира и естественного времени, стремящегося к собственной вечности, и вечности, вбирающей время, актуального здесь и сейчас образа и калейдоскопа сменяемых образов, человеку остается только разобраться, не имея моментально разрешающих диссонанс инструкций.
Само слово «сингулярность», безусловно, наиболее известно в контексте физики и математики. К настоящему моменту распространено и словосочетание «технологическая сингулярность». Сингулярность также побывала на страницах истории философии, в частности, в наработках Жиля Делёза. Я нахожу сингулярность подходящим термином в силу выделяемых ей смысловых пластов: кризис ранее доминирующей оптики для рецепции действительности, указание на тотальность и единство, мотив исчезновения пространства, артикуляция момента напряженности. В физической сингулярности имеются названные особенности, формулируемые в контексте физических теорий и законов. Сингулярности не релевантны классические физические модели, в ней возникает новое пространство, а кривизна места с приписываемыми ему параметрами пространства-времени стремится к бесконечности. Она характеризуется колоссальным напряжением: в ней плотность вещей достигает бесконечных показателей, а сама сингулярность сопряжена с наличием разрыва. Все указанные мной признаки можно транспонировать в плоскость мировоззренческого и культурного кризиса, приписываемого субъекту, чья мысль ступила на край фаусина, подспудно определяющего субъекта и, пусть мизерно, но определяемого им.
Сингулярные понятия должны объединить амбиции Делёза по выведению концепции, предвосхищающей возникновение качественно нового в ризоматически устроенной современности, и концепцию точек неопределенности Романа Ингардена, указывающих на смысловые пробелы в
