Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда
Цифровой канон
Идентичность, предписываемая Умвельтом, – эхо гуманизма с его видением совершенного человека, универсального прототипа субъекта и личности. Она пишет портрет идеальной персоны, устанавливая не только форму самополагания в обществе и в канве процессов. Она устанавливает интервал личности, в котором личность может существовать. Ее предел – предел существования, затмевающий неустойчивость основания, уязвимость его реалистичности перед возвышенным и Ничто. Идентичность, транслируемая городской средой, обещает самореференцию, всегда находящую ответы, норматив, достаточный для обитания в экспозиции городского благоденствия.
Однако город редко приходит к своему идеальному образу. Он сам довольно переменчив, что все время удаляет его от движущейся массы людей и камня с проводами. Схож и статус постчеловека. Образа, дислоцированного вдали от текущего момента. Модель постчеловека и предопределяющая его система постгуманизма не отвергают предшествующую эпистему, их контркоррелятивная разработка – мгновение или слой в волнении фаусина, воображающего шаг через Ничто. В нем отражено представление о возможности быть иначе. Нам свойственно вкладывать в идею постчеловека смыслы, свидетельствующие о существенном сдвиге в мышлении и ценностях, возможно, предполагая также физическое проявление изменений. Мы преобразуем видение человека, что воздействует на изображение человека – письменно и при помощи иных художественных средств, включающих краску, – и вовлекает наше воображение, пытающееся закрепиться в проекте будущего.
Я нахожу симпатичным, что трансформационный штрих, о котором идет речь, созвучен морфологии синонимичных понятий в других языках, например, в английском – reimagine или в немецком – umbilden как смене изображения образа, перспективы его открытости в актах воображения и представления. Префикс пост- подчеркивает преодоление дуализма, той раздвоенности, что вписана в структуру Ничто, отменяющего и отражающего. Это постдуализм, бросающий крюк за в пространстве и после во времени, который проводит линию преемственности через разрыв – Ничто, и преодоление – шаг к реконцептуализированной Природе. Средствами сегодняшнего дня мы создаем то, чего нет, то, что можно только вообразить, следом изобразив и в различии подчеркнув смену образа. Различие подводит к Ничто, к отсутствию, вытесняющему фокус в направлении присутствия иного. То есть указывает на преодоление границы Ничто и близость уничтожения, промелькнувшего в процессе контролируемого движения через ничтожение или умаление смысла. Отпечаток этой близости, переходящей в статус тени, что догоняет мыслимый образ, воплощен в интуитивно узнаваемой невозможности вместить воображаемое будущее в облик постчеловека и иной проект полностью. Тонкий силуэт воображаемого подвергается эрозии, расползаясь в вотчине недоступной действительности. Есть в образе постчеловека регулярный этюд безобразного, одновременно завораживающий, увлекающий и вселяющий тревогу вызываемым диссонансом. Настораживающий инаковостью поверх узнаваемого фундамента, резонирующего с подозрением о перемене или утрате самой сути, что соединяет образ человека как себя и образ постчеловека.
Схожее с постчеловеком понятие – трансгуманизм, пожалуй, в первую очередь мировоззренческая оптика и проект среды, следовательно, оно является бо́льшим по отношению к укладу ценностей и физических характеристик в портрете человека. Обыкновенно союз двух понятий делает заметным не только отличие от их эквивалентов в настоящем. Он репрезентирует также основание для преемственности, выходящее за пределы этимологических уз. На мой взгляд, обе траектории – приближающая к настоящему и удаляющая от него – лежат в плоскости адаптивной функции, через призму которой можно истолковать необходимость данных понятий вообще. Адаптация порождает разницу, она же транспонирует нечто на новый лад. С учетом наличной субъектности или автономии в человеке или обществе это нечто продолжает быть собой, а осознание идентичности встречает канву в Умвельте, предвосхищающем следующий шаг. Оттого мы часто говорим о постчеловеке в контексте предполагаемого мира, прежде всего, цивилизации и города, вовлекающих человека в стихию меняющегося фаусина, который переоткрывает себя. И мне кажется справедливым наблюдение, что традиционным поводом для адаптации к новому порядку Умвельта служит модификация ради принадлежности городу, пытающемуся предложить новое. Где пьедестал нового отведен под изменения аккумулирующих и генеративных мощностей, под работу архива, вместимость популяции жителей, производственный потенциал. Таким образом, трансгуманизм и постчеловек цепко связаны в воображаемом проекте на притаенных ассоциативных рядах с возможностью быть частью городской памяти на уровне данных, то есть интегрированными в разрезе цифрового бессмертия, и на уровне работы – способности быть функционирующим элементом городского ландшафта.
Сложившаяся картина, изображающая шаг к состоянию претворенности образа постчеловека и трансгуманизма, содержит два ее знаменательных аспекта, в антитезу которым можно вывести альтернативную версию будущего или его действительные просветы, заступающие на помост настоящего. Мысль о новых антропологическом и социальном устройстве ведет импульс не просто меняющегося, а развивающегося города. Та сила, что курирует интервенцию воображения в будущее, – аксиома неисчерпаемого прогресса, эскплицирующего будущее, подталкивающего приводить к соответствию с визионерским взглядом прошлого и настоящее, по мере возможностей выравнивая временные измерения друг под друга. Во-вторых, это решительная принадлежность материальному. Городской Умвельт, воплощающий метрополию из будущего, все равно пытается быть представленным как тотальный гиперобъект, вписанный во время и пространство. Расположенный, укорененный, в инструментальном порядке задействующий ресурсы виртуального измерения. Образ метрополии динамично развивается не как прямо предстоящее, куда нужно перейти, а в подлежащей топологии фаусина. Потому у него нет шансов достичь убедительной завершенности. А пик доступного развития, с которого не удастся по прежним лекалам взойти выше, просто маркируется в качестве кризиса и застоя, предваряющего новый виток прогресса, убеждающего в своей линейности. В этом плане видение прогресса похоже на текущий подход к оценке экономического развития по экономическому росту, что неизбежно замедляется и для своего возобновления требует либо резкой экспансии, либо жертв.
Возможен и иной сценарий, где трансгуманизм как сплавляющая воедино плоскость отпадает за ненадобностью. Вместо нее остается настоящее, его и без того текучая, плавильная консистенция. Как далеко нас может привести настоящее? Безусловно, нащупывание предельного состояния у отдельно взятого объекта примкнет к сюжету об энтропии и Ничто. Сама жизнь, переброшенная на лекала эстетического, может быть интерпретирована как движение на подступах к безобразному и как вполне завершаемая падением в него, то есть распадом образа, конституированного в материальной форме и присутствии, в свою очередь, определяющем конституцию события явленности. В любом живом образе есть всполохи безобразного, норовящие распространиться по нему пламенем, объяв целиком. Декадентский цветок, волнуемый ветром или задетый чрезмерной жестокостью холода, меняется как податливая субстанция. Черепаха из «Наоборот» Жориса-Карла Гюисманса даже с предполагаемым присущим ей долголетием дряхлеет и замедляется, уступая внутренним изменениям. То же происходит и с человеком, с любым вместилищем для заветных категорий эстетики, приковывающим взгляд и внимание,
