Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин
Часом ранее один из здешних книгопродавцев рассказывал о чуде, произошедшем в ту пору, когда эту мечеть начинали строить по приказу Шаха Аббаса. Едва приступили к рытью котлована под фундамент, как обнаружили залежи мрамора и, определив, что это – вакуфное имущество[133], использовали мрамор для нижней части стен будущей мечети. По правде говоря, позор наших дней состоит в том, что иранские студенты, изучающие архитектуру, знают имена тех, кто спроектировал Лувр и Парижскую оперу, но никогда не слыхали имена архитекторов Тадж-Махала, дворца Йылдыз и Исфаханской мечети – а ведь все они были иранцами! Конечно, у соседа всегда трава зеленей и коровы тучней. Но не стоит забывать, что и зодчество, и керамика, и каламкар достигли совершенства именно в Исфахане, сначала при Сасанидах, а затем – уже тысячу лет спустя, при Сефевидах, в эпоху иранского Возрождения. Шедевры этой эпохи можно считать лучшим из всего, что было создано в Иране с момента принятия ислама. Все те виды прикладного искусства, что впоследствии совершенствовались в Европе, в Индии, у монголов и у арабов, на самом деле родом из Ирана. Они появились здесь в ту пору, когда босоногие арабы только и умели, что гоняться за ящерицами. Куда уж им было понять искусство? По правде сказать, они и теперь ни сном ни духом, и вся арабская архитектура – всего лишь жалкое подражание персидской.
Сегодня в распоряжении наших строителей имеются новые инструменты и материалы куда более высокого качества, однако они не могут создать ничего близкого к тому, что было возведено при Сефевидах. Одного хотения тут недостаточно, нужно особое вдохновение, которое посещает людей лишь в редкие моменты истории. Оно столь же непостижимо, сколь и неповторимо. Уж как усердствовал Зиллэ-Султан, уничтожая лучшее, но даже то немногое, что уцелело, несоизмеримо выше современной иранской архитектуры. По сути, оно и не иранское вовсе, наше современное зодчество, но и не европейское тоже. Бессмысленная мешанина: греческие колонны, персидские арки, английские окна… Кажется, все эти несовместимые элементы мечтают отделиться друг от друга, и невидимой силе приходится очень стараться, чтобы держать их вместе.
Али-Капу: издали он кажется башней из трех игральных костей, поставленных одна на другую. Айван почти такой же, как в Чехель-Сотуне, с деревянными колоннами винного цвета. Тяжеловесное имя Али-Капу этому дворцу не к лицу. Возможно, это название – пережиток эпохи Сельджуков. Кажется, фундамент был заложен именно тогда, а уже потом придворные зодчие Сефевидов вмешались и перекроили план на свой лад. На сегодняшний день, кроме имени Али-Капу, от турецкого присутствия здесь ничего не осталось. Исфахан полностью персоязычен, и жители города не блещут способностями к турецкому и другим иностранным языкам. Есть одна известная байка об исфаханце, прожившем много лет в Табризе. Когда он вернулся в родной город, его спросили, как будет по-турецки «верблюд», и он ответил правильно: «деве». «А как называют турки верблюжонка?» – не унимались экзаменаторы. «Никак не называют, – нашелся хитроумный путешественник. – Зато когда вырастет, его будут называть „деве“!» В этом ответе – весь дух Исфахана и его смекалистых жителей.
При входе в Али-Капу мы видим орнамент из стукко с изображениями цветочных зарослей, и по мере того, как мы поднимаемся по лестнице на шестой этаж башенной постройки, вертикальная динамика орнамента открывается все более удивительными узорами, пока мастерство не достигнет своего апогея в подкупольной росписи. Однако все это лишь остатки былого великолепия. Как, например, выглядели двери между залами? Очевидно, что они были тут, но до нас не дошло ни одной. А настенная роспись? Верхние слои краски либо замазаны, либо сняты, лишь безликая цветная тонировка, исподнее великих картин, глядит на нас печальным призраком прошлого. Не осталось и плитки, которой были выложены ступени, ровно сто шестнадцать ступеней, если верить гиду. Посреди айвана, выходящего на Шахскую площадь, расположен медный хауз. В былые времена там был еще фонтан, причем вода поступала прямо с горы Софех. Отсюда в дни больших празднеств сефевидские шахи наблюдали за происходящим на площади, где скоморохи, силачи и акробаты развлекали толпу в перерывах между матчами по чавгонбози. В ту пору в айване выставлялись работы не только иранских, но и европейских мастеров. На верхнем этаже стены прорезаны нишами со специальными полками для драгоценных изделий: расписных кувшинов для розовой воды, сосудов для праздничного стола на Навруз и редких вин. Точно такие же ниши можно увидеть и в ардебильской Чинихане[134]. Впрочем, гид наш утверждал, что эти ниши служили вместилищем не для шахской коллекции прикладного искусства, а для музыки: дескать, они обладают особой акустикой, и, когда здесь устраивались концерты, музыканты играли за закрытыми дверями, а затем двери открывались, и божественные звуки, заполнившие пространство, еще долго держались в воздухе. Так или иначе, эта архитектура – раздолье для фантазии: воображение рисует картины царских пиров, дорогих одеяний и ковров, мягких перин, винных кубков, сказочных красавиц – всей этой роскоши и славы былого. А с террасы открывается панорама города с его куполами, домами, зеленью и горами на заднем плане; на переднем же плане видна мечеть Лотфаллы.
Разрушители дворца, кажется, испробовали все доступные методы, как если бы ставили научные опыты. В некоторых местах узоры покрыты копотью: их очевидно сначала жгли, а затем царапали, отдирая слой за слоем. Сколько иранского мастерства и души вложено было в эти произведения искусства, столько же и варварского безумия обрушил на них Зиллэ-Султан, духовный наследник Чингисхана, преуспевший как никто в искусстве уничтожения. Ведь это он сровнял с землей три главных дворца Сефевидов: Хафт-даст, Намакдан и Айна-хана. А Чехель-Сотун он продал лишь затем, чтобы его уничтожили другие.
Напротив Али-Капу расположена мечеть Лотфалла. Архитектурное решение здесь предельно просто: единое пространство внутри четырех стен под куполом. Зато изразцы близки к совершенству и сохранились куда лучше, чем в мечетях более позднего периода. На алтаре надпись: «Мастер Мохаммед Реза, сын мастера Хуссейна Банайе Исфаханского, год 1208»[135]. А на главной двери писец Али Реза поставил другую дату: 1012[136]. Стало быть, строительство этой важной мечети заняло без малого двести лет. Внутренняя сторона двухъярусного купола выложена прекрасными изразцами. Под главным залом – цокольное помещение, где всегда прохладно летом и тепло зимой. По словам нашего гида, великий шах Аббас построил эту подземную келью для своего любимого зятя, шейха Лотфаллы. Талибов же изгнали как из Шахской мечети, так и отсюда: повелитель не пожелал
