Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

люди, приехавшие в Исфахан из других городов, не очень-то ладят с коренными исфаханцами. Мой приятель сказал мне, что за семь лет жизни тут он не завел себе ни единого друга из местных. В связи с этим он процитировал следующие стихи:Земля исфаханская раем была б, говорят,Когда б ее жителей трусом повытрясло в ад.

Кроме того, он привел хадис пророка Мухаммеда, в котором тот молится о разрушении Медины и процветании Исфахана, чтобы жители Медины, считавшиеся праведниками, рассеялись по всему миру, а жители Исфахана сидели дома. Но из того, что я видел, исфаханцы показались мне приветливыми и гостеприимными. Правда, мимолетного знакомства в течение трех или четырех дней, разумеется, недостаточно, чтобы быть в состоянии судить о людях, а никаких более содержательных, например, деловых отношений с исфаханцами у меня никогда не было. Знаю только, что есть и другие стихи, утверждающие ровно обратное тому, что говорится в едком хадисе, который процитировал мой друг. Вот они:

Без Исфахана сей жизни земной не бывать —Незачем Господу было б ее создавать.

Считается, что корень всех зол – терьяк[116], пьянство и болезни. Но ведь и учение мулл само по себе сбивает с толку молодежь, внушая ей самые мрачные настроения. Вот уже сколько лет воспитуемый ахундами народ слагает заунывные песни – и даже те, что поются на свадьбах, похожи на причитания. С другой стороны, кровожадный Зиллэ-Султан[117] тоже приложил руку к тому, чтобы у терзаемого им народа пропала воля к жизни, и в итоге навлек на своих подданных те же три беды – терьяк, алкоголь и сифилис.

И все же Исфахан как никакой другой город привлекает путешественников. По слухам, здесь даже побывали уже несколько американцев. Лондонская выставка и книги Поупа[118] сослужили хорошую службу, но для настоящего наплыва посетителей здесь до сих пор не хватает приличных постоялых дворов. Со всеми его историческими памятниками этот город мог бы стать одним из самых посещаемых в мире, но для этого следовало бы проложить большие трассы, соединяющие север и юг, чтобы путникам было удобно составлять маршруты, охватывающие главные природные и исторические достопримечательности Ирана. И поскольку Исфахан расположен в центре страны, все маршруты неизменно проходили бы через него.

Вечером исфаханский воздух мягок и наполнен тихим щебетом птиц, а где-то вдалеке кычет сыч. Гиацинты, которые мой попутчик утром нарвал в пустыне и оставил в номере, уже успели завянуть. Там, на пыльной обочине, на солнцепеке, они источали свежесть цветения, а теперь их лепестки напрочь высохли и приобрели кирпично-бурый оттенок.

Утром, после позднего завтрака, мы с Разави отправились смотреть дворец Чехель-Сотун, чьи сады, как известно, недавно обнесли забором. На входе у нас спросили пропуска, что само по себе обнадеживало. Аккуратные ряды плодовых саженцев окружали здание, напомнившее мне постройки Персеполя. Двадцать массивных деревянных колонн красного цвета возвышались над зеркальной гладью искусственного пруда, откуда на них глядели еще двадцать точно таких же амбалов. Архитектор был, по-видимому, с юмором, с особой исфаханской хитринкой, подсказавшей ему, что колонн у здания, названного Чехель-Сотун, может быть всего двадцать, а вторую двадцатку составят их отражения[119], и таким образом получится большая экономия. Однако местные утверждают, что изначально их и правда было сорок, но при шахе Солтане Хусейне[120] дворец сгорел и потом был отреставрирован уже в нынешнем ополовиненном виде. Недочет колонн отчасти компенсируют два прекрасных кипариса, растущие перед фасадом здания. Если смотреть сверху, их кроны раскрываются зонтичным узором, точно арбуз при поперечном разрезе.

В айване мы находим четыре каменных основания колонн с выгравированными изображениями крылатых львов. Кажется, раньше между этими колоннами располагался хауз. На стенах – остатки росписей, замазанных известью по приказу Зиллэ-Султана. Некоторые из них полностью уничтожены – например, цветочные узоры, безжалостно закрашенные голубой малярной краской. Лишь в боковых нишах по краям айвана и в тех, что выходят наружу, на стенах до сих пор сохранились и сами росписи, и первоначальная светлая краска. Эти великолепные старые узоры на стенах и потолках особенно ценны в качестве образцов для майолики, резьбы по дереву и ковровой вышивки. В самой же галерее Чехель-Сотуна не пострадало почти ничего, кроме нижнего участка стены и одинокого портрета Насреддин-шаха[121], непонятно зачем затесавшегося среди всех этих Сефевидов. Купол галереи расписан так филигранно, что глаз устает от избытка деталей.

Верхотуру галереи занимают панорамные полотна: на одном из них мы видим войско шаха Исмаила[122], на другом – завоевание Индии шахом Надиром[123], на третьем – пиршество шаха Аббаса[124]. Аббас с усами до ушей восседает на троне, а его свита и иностранные сановники предаются возлияниям, пока придворные танцовщицы прельщают их своей красой и искусством. Все в точности как описывал в своей книге Шарден[125]. Подозреваю, что эти полотна были написаны по заказу самого шаха Надира, пожелавшего изобразить Сефевидов никчемными гедонистами, а себя – великим завоевателем и единственно достойным правителем.

Кое-где из-под штукатурки выглядывают фрагменты фресок, и даже в этих фрагментах видна кисть мастера. Это романтическая живопись, чей предмет – идеал красоты. Здесь изображены влюбленные: ослепительно красивые юноша и девушка, возлежащие под сенью раскидистого дерева, угощающие друг друга вином, и так далее. Сама техника разнится от фрагмента к фрагменту, местами обнаруживая влияние китайской живописи. А по бокам айвана стены расписаны, наоборот, в стиле голландской школы. Там на нас глядит престарелый всадник, посланник из Европы, но часть картины обезображена надписями «здесь был такой-то». И все же… как знать, быть может, особый романтический дух нынешнего Исфахана, столь ощутимый в зоне отдыха около реки, где по пятницам молодежь пьет вино и поет песни о любви, продолжает традицию давно минувших дней, запечатленную на стенах Чехель-Сотуна. Сколько же души вложено в те картины, если через триста лет они все еще трогают нас, будто сам художник коснулся нас кончиком своей кисти и увлек в страну своих грез! Поистине это лучшее доказательство величия той эпохи, ведь единственное мерило времени для будущих поколений – эти странные проявления человеческой сущности, что мы называем живописью, музыкой, литературой, архитектурой. Только они и способны по-настоящему тронуть наши сердца и наполнить их красотой. Эти лица, изуродованные чьими-то каракулями и наполовину замазанные штукатуркой, продолжают жить своей таинственной и сухой, бесстрастной жизнью, продолжают говорить с нами на языке немоты, и мы не можем оторвать взгляда. А с ними продолжает жить и сама иранская живопись, чья техника неизменна в веках, и в этом ее преимущество перед живописью европейской, вечно мечущейся в поисках нового стиля. Конечно,