«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
Мы оба шлем самый сердечный привет и лучшие пожелания Вам и Татьяне Николаевне.
Ваш М. Алданов
37‑я книга «Нового Журнала» особенно интересна. То же пишет мне о ней сегодня Маклаков. Его особенно взволновала «Нинеля»[3]. Очень хороши и многие статьи, в частности, отмечу и Валентинова[4].
Машинопись. Подлинник. BAR. Karpovich. 1952–1957.
№ 368. М. М. Карпович – М. А. Алданову
West Wardsboro, Vermont
25–VIII–54
Дорогой Марк Александрович,
Только недавно получил я ответ от Мозли. Он куда-то уезжал по делам и лишь недавно, с большим опозданием, приехал к себе на дачу в Вермонт. Он «благодарит» меня за то, что я напомнил ему о Вашем архиве, и извиняется (в сущности, перед Вами) за долгое молчание, которое могло Вас обеспокоить. Затем пишет, что он не может сейчас точно выяснить положение дела из Вермонта, т.<ак> к.<ак> Магеровский ушел в отпуск, а вся переписка – у него. Обещает снестись с Магеровским, как только тот вернется из отпуска, и говорит, что тогда «дело пойдет». Что именно это значит – он не объясняет. Сообщает также, что ему пришлось отказаться от полагавшегося ему годового отпуска, т.<ак> к.<ак> он все равно никуда уехать не может из‑за обилия разных дел здесь.
Мне было очень приятно, что в моих комментариях на Вашу книгу Вы ничего неприемлемого не нашли. От В. А. я тоже получил письмо, в к<ото>ром он уверяет, что у него никакой «философии» нет и что поэтому трактовать его книгу наряду с Вашей – слишком большая для него честь. Но, кажется, он моим отзывом доволен.
Недавно, просматривая «Бред» в корректуре, я вдруг сообразил, что я Вам о своем впечатлении так и не написал. Это очень интересно. Конечно, в этой части Вы даете только то, что в теории словесности, кажется, называется «экспозицией», т.<о> е.<сть> вводите главных действующих лиц и намечаете «ситуацию», но сделано это так, что как читатель я с нетерпением жду дальнейшего, т.<о> е.<сть> хочу узнать, как будут развертываться взаимоотношения между этими персонажами. Между прочим, в одном месте Вы оставили имя Миллера (я это исправил; вероятно, исправили и Вы), и тут я заметил, что героя Вашего зовут Евгений Карлович, т.<о> е.<сть> он оказывался полным тезкой ген.<ерала> Миллера[1]. Это было, конечно, гораздо более существенное основание для изменения фамилии, чем дело Хорунжего-Миллера (так. – С. П.)[2], но, очевидно, Вы этого совпадения не заметили.
Рукописи девушки из Буэнос-Айреса я пока не получил, и Гуль мне о ней не писал.
В Чеховском из<дательст>ве положение очень неясное и, надо сказать, трудное. Вреден переезжает в Бостон только будущей весной, пока же ездит туда время от времени, совмещая свою работу там с работой у Dutton’а. При таких условиях он фактически не может уделять много времени и внимания Чеховскому из<дательст>ву. Этот его абсентеизм привел к усилению власти г<оспо>жи Планте[3], к<ото>рая теперь вмешивается (и очень властно) и в редакционные дела (т.<о> е.<сть> в определение того, какие книги надо печатать, а какие не надо), не имея для этого никаких данных, а русские редакторши (В.<ера> А.<лександровна> <Александрова> и Т.<атьяна> Г.<еоргиевна> <Терентьева>), не имеющие больше возможности опираться на Вредена, перед ней бессильны. Если не будет еще одной ассигновки (а на это очень мало шансов), то издательская их деятельность кончится к апрелю 1956 г.<ода>. Так как у них накопилось уже очень большое количество принятых рукописей (включая такие, которых можно было бы и не принимать), а кроме того, г<оспо>жа Планте настаивает на известном числе переводных книг (тут тоже книги выбираются не всегда удачно) и на известном числе «забытых классиков» (неизвестно кем и почему выдвинутая идея!), вроде романа Мордовцева, то вакансий почти нет. А между тем есть ряд вещей, к<ото>рые следовало бы издать. Как член совещательно<го> комитета я чувствую себя в довольно глупом положении. Он собирается раза 2–3 в год, и обычно его ставят перед совершившимися фактами: у «советников» спрашивают «совета» не до того, а после того, как контракт уже заключен или книга уже напечатана. Все это я пишу Вам доверительно, только для Вашего осведомления.
Между прочим, дело с изданием «Воспоминаний» П.<авла> Н.<иколаевича> Милюкова наконец налажено. Я уже прочел первые 200 стр.<аниц> (в перепечатанной на машинке копии). Я редактирую это издание совместно с Б.<орисом> Элькиным. Это очень интересно. В первый раз, насколько я знаю, П.<авел> Н.<иколаевич> пишет личные мемуары. По крайней мере, в этой ранней части преобладают личные моменты: семья, детство, гимназия, университет, поездка в Италию, начало научной деятельности, музыкальные интересы, отношения с профессорами и товарищами – и даже такие интимные вещи, как пробуждение полового чувства, первая связь с женщиной (эти части, хотя они и написаны очень «целомудренно», я все-таки опустил бы).
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. BAR. Aldanov. Dec. 1953 – Nov. 1954.
№ 369. М. М. Карпович – М. А. Алданову
898, Memorial Drive
19–XI–54
Дорогой Марк Александрович.
Я получил письмо от Mosely, в к<ото>ром он сообщает мне, что он был бы очень рад окончательно урегулировать вопрос о передаче Вашего архива в Колумбийский архив русской истории и культуры.
В связи с этим он пишет:
«There has never been any question in our own minds that this is bound to be a very important contribution to the history of Russian letters, and that we would be very much pleased and honored to have the Columbia Archive chosen as the recipient. M. A.’s unique position in Russian literature and his profound understanding of both Russia and the West are bound to make anything that he writes and chooses to publish of lasting significance, and there is no doubt that the historians of Russian literature will be grateful for the opportunity to examine the process by which his thought evolved into the final form»[*].
Это относится к рукописям. О письмах он пишет следующее: «We feel sure that M. A. has presented those letters which express his philosophical and artistic outlook, although we hope that he has also kept those which express day-to-day reactions and thoughts. Even the passing reflections of a man of his profound insight are bound to be of great interest to the historian of Russian literature»[**].
Дальше он переходит к деловой части и, ссылаясь на ограниченный размер их бюджета, предлагает 800 дол.<ларов>. К этому он добавляет следующее:
«I am sure that both you and M. A. will understand our deep regret that we cannot propose a larger sum. Indeed, the Archive has no fixed financial value that we
