«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Искренно Ваш, М. Карпович
P. S. Возвращаю Вам с благодарностью текст интервью. До 28 июня мы будем жить в теперешней нашей комнате (6, Cambridge Terrace, London N. W. 1). 28 мая мы хотим на неделю поехать куда-нибудь in the countryside [*] . Последнюю неделю в Лондоне, возможно, будем жить не здесь, а в гостинице. Поэтому после 25–26‑го лучше писать мне по адресу: ℅ School of Slavonic Studies, University of London, London, W. C. 1.
Машинопись. Подлинник. ДМЦ КП–764/23.
№ 354. М. М. Карпович – М. А. Алданову
Мюнхен
27–VII–52
Дорогой Марк Александрович,
Простите, что я так долго не писал Вам. Но до последней минуты наши планы оставались неопределенными, и я не мог сообщить Вам, когда именно мы будем в Ницце. Теперь выяснилось, что мы можем быть там послезавтра, во вторник 29го, утром. Конечно, теперь уже поздно просить Вас задержать для нас комнату. Но я думаю, что мы без особого труда найдем что-нибудь подходящее. Мы будем в Ницце всего три-четыре дня. Пансионом мы себя связывать не хотели бы. Нам просто нужна комната в отеле. Приезжаем мы ночным поездом из Женевы рано утром. Оставим багаж на вокзале и пойдем искать комнату. Как только устроимся, я снесусь с Вами. Если у Вас нет телефона или он не указан в телефонной книге под Вашим именем, я позволю себе заехать к Вам часов в 11. Надеюсь, что это не будет для Вас неудобно.
Пока шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
До скорого свидания.
Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. ДМЦ КП–764/24.
№ 355. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
109 West 84 Str.
12 августа 1953
Дорогой Михаил Михайлович.
Мы уже два месяца находимся в Нью-Йорке. В городе никого нет, и я даже не знаю, увидимся ли мы с Вами в этот наш приезд из Ниццы. Надеемся, что Вы в сентябре приедете сюда, – очень хотелось бы повидать Вас и Татьяну Николаевну. Месяца через полтора мы уедем в Ниццу опять: там климат гораздо лучше, жизнь спокойнее и дешевле, что, к сожалению, имеет для нас большое значение. Дела мои неважны: последний мой роман «Живи как хочешь» продается по-английски слабо (по-русски хорошо), несмотря на хорошую, в общем, прессу. А перевод пока продан только испанский. Правда, книга вышла всего восемь месяцев тому назад, но обычно я в первый же год после выхода книги на английском языке продавал пять-шесть иностранных переводов. Оставляет желать лучшего и здоровье, особенно моей жены. Нового мало. Работаю в Публичной библиотеке, собираю там материалы для задуманного романа и, как всегда, от нее в восторге. Настолько она [лучше и] удобнее парижской Национальной библиотеки и Британского музея, в которых я работал весною, – хотя те по числу книг богаче! Очень много поработал над приведением в порядок своего нью-йоркского личного архива: наша квартира здесь очень плоха, и мы решили ее ликвидировать; когда вернемся в Нью-Йорк, снимем другую, так как эту пересдать на время нашего отсутствия невозможно. В связи с этим пожертвую книги, которые у меня здесь накопились. Кому Вы, кстати, посоветовали бы? Роова[1], Толстовскому фонду? Впрочем, тут у меня немного, кажется, не более трехсот, преимущественно иностранных.
А как живете Вы? Как здоровье Ваше и Татьяны Николаевны? Отдыхаете ли как следует? Какие Ваши планы?
В связи с ликвидацией нашей квартиры передо мной очень настойчиво стоит вопрос о спешном устройстве моего личного архива. Я работал над ним много и вчера кончил работу. Один мой богатый приятель, имеющий недалеко от Нью-Йорка собственный дом, любезно предложил мне перевезти этот архив к нему. Но ведь теперь активно работает русский Архив Колумбийского университета. Отсюда у меня к Вам два вопроса, причем второй заключает в себе просьбу.
1. Мы с Вами в свое время были в очень частой переписке. Я теперь собрал Ваши письма ко мне и мои к Вам (я ведь всегда пишу на машине и сохраняю копии). Их оказалось очень много: Ваши письма ко мне составляют две толстые папки. Разрешаете ли Вы передать их в Колумбийский архив? Я спрашивал об этом и других моих корреспондентов, и, за одним исключением, все согласились. Но я мог опросить далеко не всех: некоторых, как А.<лександр> И.<ванович> Коновалов, уже нет в живых; с другими, как Мельгунов, изменились личные отношения и кончилась переписка. Все письма ко мне моих корреспондентов я могу сдать лишь на некоторых условиях: при жизни моего корреспондента и моей запечатанные папки, если это понадобилось, могут быть вскрыты только с нашего общего согласия; после смерти одного из нас распоряжение переходит ко второму; после его смерти – к Правлению Архива. Если Вы на это не согласны, то укажите, что делать с Вашими письмами: я прямо не в состоянии уничтожать письма, особенно ценные, – тогда я их Вам верну? Но я уверен, что Вы согласитесь.
2. Общий вопрос о моем архиве. Этот архив состоит из следующих трех отделов.
A. Письма ко мне других лиц, в громадном большинстве известных. Как Вы знаете, в литературе в течение двух столетий изредка возникал спор: кто «собственник» писем: автор их или получатель? «Обычное право» решает вопрос в пользу получателя – «беати поссидентес»[*]. Прецедентов великое множество, маленькие прецеденты были во всех наших дореволюционных журналах и в «Новом журнале», – где в свое время М. В. Вишняк напечатал письма к нему Ходасевича. Но я этот вопрос считаю спорным и не считаю себя «собственником» писем ко мне. Об их продаже или уступке в собственность Архиву я, следовательно, и говорить не могу. Могу только отдать их в Архив на хранение на вышеуказанных моральных условиях. Интересна ли эта корреспонденция? Не будет нескромностью, если я отвечу утвердительно. О французской эмиграции времен революции есть многотомные труды Форнерона[2], Доде[3] и немало других – Вы помните, как много в них основано на частных письмах. Среди моих корреспондентов были, кажется, все известные писатели и политические деятели эмиграции. С В. А. Маклаковым, например, мы обменивались письмами систематически, и в этих сотнях писем говорилось почти исключительно о политических делах, – информация о них и суждения. Если будут историки русской эмиграции, то уж информация эта (обычно «закулисная») им пригодится. Много писем ко мне нашлось у меня от Керенского, от Коновалова (в том числе его длинная автобиография), есть письма (их, по общему правилу, немного) от Бахметева, Ипатьева, Рахманинова, Титова, Мельгунова, кн.<язя> Юсупова[4], Николаевского, – называю наиболее известных. В другом отношении может быть интересна переписка с писателями (тоже почти со всеми). Переписка с Буниным состоит тоже из сотен писем. Есть у меня и письма иностранцев, как Сомерсет Моэм[5], Эдмунд Вильсон[6], К.<лаус> Манн[7] [Сореля, Клемансо (одно, короткое);] были письма (интересные) Ромена Роллана, Томаса Манна[8], Андре Жида[9], Сореля[10], Клемансо (одно, короткое), но они остались в 1940 году в Париже и пропали.
B. Мои письма к тем лицам. К ним относится все
