«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
Очень меня огорчило известие о смерти Я.<кова> Б.<орисовича> Полонского[1]. Я хочу выразить Вам мое искреннее сочувствие. Не знаю, в Париже ли Вы еще или уже вернулись в Ниццу, но, во всяком случае, письмо это пошлю в Ниццу, так как Вашего парижского адреса у меня нет.
Недавно Иван Алексеевич <Бунин> написал мне, что по состоянию своего здоровья он ничего сейчас для печати отделать не может, и просил поместить в конце оглавления книги заметку о том, что рассказ его появится в следующем номере. Я, конечно, написал ему о своем согласии.
Так как И. А. писал о ближайшей книге журнала, я во избежание недоразумения хочу объяснить, что в 27-ой книге, которая уже в печати, мы Вашей повести не начинали. Это ведь запоздавшая последняя книга этого года. Ваша же повесть – в первой книге следующего года, которая, боюсь, выйдет не раньше конца февраля – начала марта. Может быть, к тому времени И. А. сумеет прислать нам что-нибудь. В противном случае исполним его желание насчет заметки[2].
Положение журнала наконец выяснилось. Мы получаем деньги на следующий год, но в меньшем размере, чем ожидали. Поэтому больше 4‑х книг мы выпустить не сможем. К сожалению, не сможем и увеличить гонорар авторам в той мере, в какой хотели. Вообще придется сократить расходы по всем статьям, но, конечно, даже и с этими сокращениями мы все-таки будем в гораздо лучшем положении, чем были раньше.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Машинопись. Копия. BAR. Karpovich. 1948–1951.
№ 348. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
28 декабря 1951
Дорогой Михаил Михайлович.
Искренне Вас благодарим за сочувствие по случаю кончины Якова Борисовича <Полонского>. Мы пробыли в Париже довольно долго, теперь уже снова находимся в Ницце.
Я, конечно, так и рассчитывал, что начало «Повести о смерти» появится не в ближайшей книге, а в первой за 1952 год. Но я думал, что она выйдет в январе. Корректуры (первой, т.<о> е.<сть> гранок) я все еще не получил. Не ускорите ли ее высылку мне? Думаю, что пока бесполезно посылать Вам продолжение, если вторая книга 1952 года выходит лишь в мае. Пошлю Вам в Лондон, как Вы указали? Жаль, очень жаль, что средств хватит лишь на четыре книги в год. Это хуже, чем сокращение гонораров, хотя они имеют значение для всех сотрудников. Нет ли возможности тогда хоть немного увеличить размер книги? А то 1200 страниц в год для всего «производства» эмиграции уж очень мало. Быть может, стоило бы в этом случае назначить с наступающего года несколько более высокую цену? Вы ведь установили очень низкую, а на больш<ой> тираж все равно едва ли можно рассчитывать. Очень ли он повысился после понижения цены? Впрочем, Вам все это, конечно, виднее. Мне, в частности, естественно, жаль, что печатанье моей повести, значит, затянется.
В Париже я говорил об Архиве с Буниным и Маклаковым, сказал им на основании Вашего письма, что никаких трений в прежнем Комитете не было, что Вы с Николаевским все это обсуждаете и не расходились. Мы все трое согласились, что тогда всё в порядке. Сдадим наши личные архивы. К сожалению, я не нахожу у себя нью-йоркского адреса Болана, который мне написал, <но> которому я не ответил из‑за нашего несчастья и отъезда в Париж. Не укажете ли мне?
Оба желаем Вам и Татьяне Николаевне счастливого пути и шлем лучшие пожелания и поздравления к праздникам и Н.<овому> Году.
Машинопись. Подлинник. ДМЦ КП–764/17.
№ 349. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
18 марта 1952
Дорогой Михаил Михайлович.
Очень меня обрадовало Ваше письмо. Я знал, что Вы в Лондоне, и считал, что Вы на отлете, что собираетесь в Женеву. Об этом мне сообщила Екатерина Дмитриевна <Кускова>. Отвечаю Вам еще в Лондон, так как не уверен, что «Американ Экспресс» в Женеве (без улицы) – достаточный адрес.
Мы будем в восторге, если Вы приедете в Ниццу. Дайте нам за несколько дней до приезда знать, когда приезжаете, – мы приготовим Вам, по Вашему выбору, номер в гостиницу или <в> пансионе. Но так как это будет лишь летом, то я надеюсь Вас увидеть еще в Париже. Собственно, я предполагал приехать туда (один или с Т. М.) несколько позднее, но постараюсь теперь приехать в двадцатых числах апреля.
Англию я тоже очень люблю. Мы были там (верно, в 10-ый раз) два года тому назад, я видел в Сэвилл-клубе[1], куда меня временно избрали членом[2], много англичан, они милые, воспитанные и интересные, в большинстве, люди. Почти все мои книги в Англии издавались (обычно у Кэпа[3]), на днях вышел «The Escape», и я видел пока одну (холодную) рецензию в «Таймс». Напротив (хотя по одной рецензии судить нельзя), «Истоки» имели немалый успех (выбор Book Society) и очень хорошую прессу. Что ж, «Истоки» и в самом деле лучше этой моей очень старой книги («Ключ – Бегство»).
По поводу моих писаний: я давным-давно получил от Р.<омана> Б.<орисовича> Гуля и тотчас ему вернул гранки начала «Повести о смерти». Но верстку получил лишь вчера утром и вчера же вечером [их] ее ему отправил заказным воздушным письмом. Таким образом, за мной задержки никакой не было: это типография очень долго не верстала. Согласно Вашему указанию, пошлю Вам в Женеву заказным по адресу Е.<катерины> Д.<митриевны> К.<усковой> продолжение. Оно у меня, конечно, давно готово, как и вся повесть (кое-что я лишь доделываю). Я ждал указаний, когда и куда послать. Значит, пошлю Вам с просьбой отправить по прочтении в Нью-Йорк.
Вы пишете о Гуле. Лично я его знаю очень мало, видел раза четыре в жизни. К его нынешней политической деятельности я отношусь приблизительно так же, как к нынешней деятельности Ал. Ф-ча, – не лучше и не хуже. Как Вы догадываетесь, очень отрицательно отношусь к тому, что он напечатал статью Ходасевича об Кусковой[4]; но мне сообщили (разумеется, я об этом Екатерине Дмитриевне не писал ни слова), что Гуль это сделал с благословения Керенского и Вишняка. Не сомневаюсь, что и Вы об этом слышали (если же нет, то, пожалуйста, держите и Вы это в секрете). Почему же именно его за это так ругать? Они с Кусковой – личные враги, тогда как А. Ф. лично с ней в дружбе. Личная и политическая вражда может все-таки быть хоть «смягчающим обстоятельством». О других действиях Р.<омана> Б.<орисовича> Гуля я, за дальностью расстояния и за незнанием тайн лайонсовского двора[5], судить не могу. Мне с разных сторон пишут, что он как человек теперь возбуждает почти всеобщую ненависть. И об этом не могу судить. По-моему, Александр Федорович, бывший «секундантом» Соловьева[6] в деле с Далиным[7] и ставший в Висбадене другом бывших гитлеровцев[8], не должен бы очень строго судить о людях как людях. Гуль ни наци, ни СС-ом, ни редактором русской газеты при Гитлере никогда не был. Маленькая личная черточка, разумеется, не имеющая никакого «политического значения»: Гуль, единственный в теперешнем другом лагере (Вы ведь к другому лагерю никак не принадлежите), очень мило выразил мне сочувствие по случаю кончины Я.<кова> Б.<орисовича> Полонского (да еще Мельгунов и Зеелер написали сочувственные письма моей сестре), тогда как старые друзья этого не сделали. Для меня и это имеет некоторое значение, правда небольшое. Я понимаю, что деятельность Гуля может, как Вы и пишете, отразиться на «Новом журнале»: но, поскольку дело идет обо мне, она
