«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
Вы, конечно, уже получили 16-ую книгу. Хотел бы знать Ваше мнение. На собрании сотрудников ее все, в общем, очень хвалили. Но был бой из‑за статьи Федотова, на к<ото>рую очень нападал А. Ф. Я с Федотовым далеко не согласен, но не считаю, что сделал ошибку, поместив его статью. «Криминала» в ней не вижу. Иначе пришлось бы осудить и Чаадаева за «филозофическое письмо»[1]. В 17ой кн.<иге> будет небольшая, но очень хорошая статья Тимашева – ответ Федотову[2]. Я за такие дебаты на страницах журнала.
Я написал И. А. Бунину, прося прислать хоть небольшой рассказ для 17 кн.<иги>. Но боюсь, что ничего от него мы не получим. Он писал раньше, что ничего у него нет готового и что сейчас он не пишет. Кроме того, очень меня огорчило письмо, к<ото>рое он прислал М. С. по поводу Струве[3]. К последнему он, по-моему, явно несправедлив. Возможно, что он не захочет появляться рядом со Струве, а мы должны дать окончание статьи Струве в этой книжке (вторая часть будет о Гумилеве и Сологубе).
Еще я написал Б.<орису> К.<онстантиновичу> Зайцеву, прося прислать отрывок из «Жуковского». Это я рассчитываю получить вовремя для 17ой книжки.
Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает. В конце концов, формального обязательства печатать всю его вещь целиком мы перед ним не брали.
В этой книге, как Вы знаете, появится рассказ Берберовой (на мой вкус, очень хороший). Из Вашего замечания о «неприятном соседстве» я понял, что и Вы считали, что рассказ ее появится в 17ой книге. Годовой срок, о к<ото>ром Вы меня просили, как раз истекает в декабре. Но боюсь, что я огорчу Вас сообщением, что после долгих (и довольно мучительных) размышлений я пришел к заключению, что никакого редакционного заявления нам печатать не следует. Мне кажется, что в этом была бы какая-то фальшь. «Qui j’excuse j’accuse»[*]. Можно было бы решить Берберову совсем не печатать. Но раз решили печатать, то лучше без оговорок. Прежде всего, я не считал бы себя вправе поместить оговорку, не предупредив ее. Как бы ни формулировать заявление, для всех было бы ясно, что оно относится именно к ней. Это (при предварительном сношении с ней) было бы равносильно отказу, т.<ак> к.<ак> я не сомневаюсь в том, что она взяла бы рассказ обратно. Между тем год тому назад (или около того) я уже написал ей, что вещь принята, но не сможет быть напечатана раньше, чем через год. О редакционном заявлении я ей при этом не писал. Поднимать этот вопрос теперь значило бы для меня попасть в очень тяжелое положение. Добавлю еще, что я (не упоминая Вас и говоря об этом как о возникшей у меня самого мысли, но не скрывая своих сомнений по этому поводу) говорил по этому вопросу с М. С., с А. Ф., с Зензиновым, и все они единодушно высказались против заявления. Кажется, я уже писал Вам, что на предыдущем собрании сотрудников я говорил о том, что в «портфеле редакции» есть рассказы Берберовой, и это не вызвало никаких возражений.
Право, дорогой Марк Александрович, так будет лучше. «Амнистия» значит забвение и может быть и молчаливой. Думаю, что сейчас даже и Н. Р. Сл. против нас кампании в связи с этим поднимать не станет. Вас, мне кажется, я не ставлю в трудное положение. Ведь все знают, что Вы теперь журнал не редактируете. Всю ответственность я беру на себя. Если будут вопросы, я ничего не имею против того, чтобы Вы отвечали, что я сделал это вопреки Вашему совету. Очень надеюсь, что Вы на меня не слишком рассердились.
В связи с 17ой кн.<игой> есть у меня к Вам просьба. К моему огорчению, на стр.<анице> 39ой в «Астрологе», по-видимому, выпала часть фразы. Текст там (15 строка снизу) идет так: «Увидев профессора, он приветливо помахал ему рукой. Хотя о бегстве в Швейцарию больше не приходилось думать. Сановник крепко пожал ему руку…». Очевидно, после «думать» было еще что-то. Боюсь, что из типографии рукопись теперь не достать. Но у Вас, наверное, сохранилась копия. Не можете ли Вы мне сейчас же послать точный текст?[4] Я хочу поместить в 17ой кн.<иге> поправки тех опечаток, к<ото>рые искажают смысл (у Федотова в статье тоже выпала часть фразы). Буду Вам очень благодарен.
К 18ой книге буду ждать от Вас небольшой статьи об Осоргине[5] – а м.<ожет> б.<ыть>, и рассказ можно будет получить? Если все пойдет хорошо, хотелось бы выпустить книгу в марте. Значит, материал надо будет собирать еще до Вашего приезда сюда. Имейте это в виду, пожалуйста.
Об «Истоках» были все очень хорошие отзывы. Наверное, Вы еще не знаете, как книга расходится?
С тех пор, что Вы писали мне, книга Бёрнса вышла, и в ней есть главы о Ялте. Хотите ли Вы, чтобы я ее Вам послал? Бытового там мало, но по политической части есть кое-что любопытное.
Вернулся Николаевский, приезжал в Кембридж на один день для переговоров с Harvard University о создании здесь института социальной истории (нечто вроде филиала амстердамского). Видел я его мало, к тому же он был утомленный и простуженный, так что рассказывал мало. Но говорил, что видел много интересного и привез много всяких материалов.
Шлю Вам сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны и прошу передать наш привет Татьяне Марковне.
Искренно Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. Бланк с титулом в скобках. BAR. Aldanov.
№ 314. М. М. Карпович – М. А. Алданову
61 Brattle St.
28–I–48
Дорогой Марк Александрович,
Не скрою, что меня смущает Ваше продолжительное молчание. Я так и не получил от Вас ответа на свое последнее большое письмо, посланное, думаю, почти два месяца тому назад. Правда, я сам стал не очень аккуратным корреспондентом, но на Вас это не похоже. Сначала я приписал отсутствие писем от Вас забастовке, но теперь, кажется, уже все задержанные письма сюда пришли. А от Вас все ничего нет. В чем дело? Было ли в моем письме что-нибудь, что могло Вас обидеть? Не могу представить себе, что это могло бы быть. Во всяком случае, могу Вас заверить, что никакого намерения Вас обидеть у меня не было.
Я очень огорчен историей с письмом М. С. – Буниным, о котором Вы, вероятно, знаете[1]. К сожалению, М. С. прислала мне это письмо (т.<о> е.<сть> копию его) уже после того, как его отправила, и со мной предварительно не советовалась. Я ее чувств по этому поводу не разделяю. Не разделял бы даже в том случае, если бы И. А. действительно ушел из Союза с протестом против исключения лиц, взявших советские паспорта, т.<ак> к.<ак> думаю, что по этому вопросу могут быть
