«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов

разные мнения и не считаю «протестантов» непременно морально (или даже политически) опороченными. Считаю, что журнал в этой распре не должен становиться на ту или другую сторону. Не вижу никаких препятствий к тому, чтобы продолжать печатать, скажем, Терапиано или Варшавского, не говоря уже о Бунине. Знаю, что и другие разделяют эту точку зрения. Даже Вишняк, при всей своей непримиримости, выражал сожаления по поводу того, что в последней (17ой) кн.<иге> журнала оказались произведения парижских авторов всё одной стороны (Зайцев, Берберова, Гуль, Яблоновский, Мельгунов, Херасков). Нечего и говорить, что никакого умысла в этом не было. Вышло это совершенно случайно. Зайцева я просил прислать что-нибудь для этой книги одновременно с тем, как просил и Бунина, но И. А. написал мне, что ничего не мог прислать. Берберовский рассказ, как Вы знаете, я давно собирался пустить именно в этой книге. Гуль у нас шел из номера в номер. Яблоновского, Мельгунова, Хераскова я откладывал из книги в книгу, к их большому огорчению. Да и, составляя номер, я раскола еще предвидеть не мог!

На днях я получил от И. А. небольшое письмо с приложением копии его письма М. С. – я ему ответил очень теплым (насколько могу сам судить) письмом; объяснил ему, что М. С. написала лично от себя и со мной не посоветовавшись; изложил ему свою точку зрения и кончил выражением надежды, что здоровье его улучшится и что он сможет нам что-нибудь прислать. Судя по дошедшим до меня слухам, надежда эта едва ли оправдается. Правда ли, что И. А. так плох?

17ая книга имеет успех, и, по-видимому, резкой или широко распространенной реакции на Берберову не было. А. Ф., М. С., Николаевский очень взволновались и возмутились по поводу заметки Андрея Седых, где он задел Н. Ж. в «анонимном порядке»[2]. Не очень это было красиво, тем более что он «амальгалировал» нас с рыбаковской «Россией»[3], но меня и это не слишком взволновало. Во всяком случае, я считаю, что вступать в полемику или объясняться по поводу такой заметки мы не должны. Уже после того у меня была очень дружественная переписка с Вейнбаумом (по другому поводу). Для меня ясно, что он не только не собирается вести против журнала кампанию, но, напротив, ищет от нас моральной поддержки – оказывается, у них тоже финансовый кризис, и, по-видимому, даже серьезнее нашего.

Впрочем, и наши дела пока не блестящи. Кампания по увеличению числа подписчиков и привлечению пожертвований дала весьма скромные результаты. Из больших планов пока ничего не вышло, хотя надежды еще есть (гл.<авным> обр.<азом> у Зака, но он – оптимист по природе). Шуб подал мысль (неплохую) образовать Фонд вольной русской прессы (Free Russian Press Fund)[4] и стараться достать для него деньги от сочувствующих американцев. Из этого фонда (если бы он состоялся), питались бы и Н. Ж., и За свободу, и мельгуновский журнал – и, в случае большого успеха, м.<ожет> б.<ыть>, даже и новое издание (А. Ф., по-видимому, мечтает о двухнедельнике – специально для «новой эмиграции»). «Соц.<иалистический> вестн.<ик>» гордо отказался от финансовой помощи (у них, как Вы знаете, своя база), но в Фонд (пока безденежный) вошел в лице Денике, Николаевского, Далина.

Пока что мы перебиваемся как можем. 18-ую книгу готовлю в срочном порядке (к марту!), опять в уменьшенном размере (304 стр.<аницы>). Боюсь, что она будет менее удачна, чем предыдущие. Не обратился к Вам из‑за срочности, недостатка места и отсутствия вестей от Вас. Придется пропустить Гуля (знаю, что он очень огорчится) и Зайцева (из к<ото>рого, впрочем, мы будем печатать только отдельные отрывки). Пришлось пустить дважды отложенного и очень обиженного Яновского – 65 стр.<аниц>! Это предпоследний отрывок. Закончим Газданова. В качестве же «гвоздя» пойдет ненапечатанный рассказ А.<лексея> Н.<иколаевича> Толстого «Никита Шубин». Рукопись эту мы получили из Лондона от М.<арка> В.<ладимировича> Виленкина[5] (или при его посредстве) через А.<лексея> А.<лександровича> Гольденвейзера. Это рассказ, написанный еще в эмиграции и скорее «контрреволюционный» (приключения и переживания мальчика в первые годы большевизма). На рукописи, напечатанной на машинке, собственноручные поправки Толстого. Подписано: «гр.<аф> Алексей Н.<иколаевич> Толстой». Это не из лучших его вещей, но все же Толстой есть Толстой. К тому же своего рода «сенсация» и читается с большим интересом[6].

19-ую книгу, если соберем деньги, хотим выпустить в июне и в размере 400 стр.<аниц>. Вот для нее я очень хотел бы что-нибудь от Вас получить. Материал для 19ой кн.<иги> буду собирать в марте. К тому времени Вы, кажется, будете уже здесь.

С большим интересом и удовольствием прочел Ваш «№ 14»[7]. Многим он понравился больше «Астролога», а мне почему-то больше нравится «Астролог».

Видели ли Вы уже 17-ую книгу? Очень хотелось бы знать Ваше мнение.

Вообще, если Вы на мне не поставили крест (что для меня было бы очень горестно), рад был бы получить от Вас письмо, узнать, как Вы себя чувствуете, как Вам живется и работается.

Шлю Вам сердечный привет от себя и Т. Н. Передавайте наш привет, пожалуйста, и Татьяне Марковне.

Искренно Ваш М. Карпович

Автограф. Подлинник. Бланк с титулом в скобках. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.

<Из письма М. А. Алданова Г. М. Лунцу от 26 февраля 1948 г. известно, что 3 февраля он отправил М. М. Карповичу «длиннейшее, на 8 страницах письмо». Указание: BAR. Mark Aldanov Papers. Box 35. Folder Correspondence with Gregory Lounz, 1940–1948 (1). Это письмо не разыскано.>

№ 315. М. М. Карпович – М. А. Алданову

61 Brattle St.

8–III–47[1]

Дорогой Марк Александрович,

Как обычно, должен начать с извинения за промедление с ответом на Ваше письмо. Оно очень меня обрадовало тем, что рассеяло мои опасения насчет возможности перемены в личных наших отношениях – отношениях, которыми я очень дорожу. И я глубоко благодарен Вам за то, что Вы написали мне обо всем так подробно и так откровенно. Не ответил же я Вам раньше только потому, что не был в состоянии сделать это. Вы не можете себе представить, в какой суматохе я живу и как это отражается и на внутреннем моем состоянии. Без преувеличения, никогда в жизни не чувствовал я себя в таком тупике, из к<ото>рого не вижу пока скорого выхода. Как-то все сошлось одно к одному. Безнадежно запущенная книга, с к<ото>рой меня все более и более настойчиво торопит теряющий терпение издатель. Разные осложнения в университете, отнимающие много времени и еще больше душевного спокойствия и нервной энергии. Неопределенное положение журнала и связанные с редактированием его внутренние трудности, Вам известные. Накопившаяся груда неотвеченных писем и разных несделанных дел. Финансовые трудности (увы, и у меня тоже!) и необходимость уделять время и усилия для их преодоления. Все это на фоне все ухудшающегося положения в мире, очень меня волнующего. Понимаю, конечно, что в этом я не одинок, но от этого сознания мне не легче. Со всем тем, я далеко не в «хорошей форме». Надеюсь, что это временно, но сейчас нет у меня ни прежней работоспособности, ни прежней бодрости. Часто вспоминаю «Куда же удаль прежняя девалась?» и «Не узнаю Григория Грязнова» из «Царской невесты» Римского-Корсакова. По-настоящему, мне надо было бы взять отпуск из университета (и из журнала!), куда-нибудь уехать, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, но никакой возможности для этого, в сколько-нибудь близком будущем, не вижу.

Простите, что жалуюсь Вам – я это почти никогда не делаю, но сейчас чувствую потребность «просить о снисхождении». В частности, что не ответил Вам раньше. Очень надеюсь, что это письмо еще застанет Вас в Ницце.