Гроб - Арно Штробель
Конец.
Глаза открылись. Конец? Какой конец? Ничему не конец.
Она не умрёт вот так просто — прямо сейчас, прямо здесь, на том месте, где сидит.
«Ложись рядом с ней. Закрой гроб. Или я тебя убью».
Так он написал. И она больше ни на секунду не сомневалась, что он выполнит свою угрозу.
Он. Мануэль.
Разве это так уж удивительно?
Та женщина когда-то продала его каким-то растлителям — Ева была в этом уверена. И там, у них, его день за днём истязали, избивали, мучили. Она даже не хотела представлять, что с ним делали.
Она видела, на что способна была та женщина, — а ведь Мануэль был её родным ребёнком. Ева доставала книги, она читала о том, на что способно это человеческое отребье. Так Мануэль, вероятно, и вырос — без любви, без надежды. Только боль, унижение, жестокая, тупая жестокость — снова и снова.
В какой-то момент он, должно быть, лишился рассудка. И лишь ненависть удерживала его на плаву — она одна помогла ему пережить все эти годы.
А теперь он вернулся. Он жаждал мести. И начал со своей сестры — той самой, которая когда-то стояла и смотрела, а потом ещё и сочиняла небылицы, чтобы мать её похвалила. Чтобы у той появился лишний повод его мучить.
Да, Инге уже получила по заслугам. И заслужила она это сполна.
Но почему я?
Неужели Мануэль больше не способен отличить тех, кто был добр к нему, от тех, кто нет? Или он просто забыл всё, что она когда-то для него сделала?
Скорее всего — забыл.
Так или иначе, теперь настала её очередь. И Ева знала: ждать от него пощады бессмысленно. Он убьёт её точно так же, как убил Инге.
Точно так же?
Голова дёрнулась вверх, лицо исказилось от боли. Он убьёт её — а значит, запрёт в гроб и закопает заживо. И всё это — яма, темнота, ожидание — всего лишь прелюдия. Та самая, через которую он провёл и Инге, и ту другую женщину.
Он смакует свою месть. Упивается ею до последней капли.
Заживо погребённая.
Ева вспомнила, каково это было. А теперь ей предстояло лежать в ящике до самой смерти — засыпанной тоннами земли. С мертвецом под собой.
Паника накатила на неё, как гигантская волна, — захлестнула с головой, пронзила электрическим током каждый нерв. Тело задрожало — коротко и яростно. Она ощутила боль в плече — и вынесла её.
Не управляя собственными движениями, Ева поднялась на ноги. До неё донёсся громкий стон. Сначала ей показалось, что звук исходит из гроба, но это стонала она сама.
Она выпрямилась. Собралась. И пошла к пластиковым ящикам. Правая рука болталась вдоль тела, словно пристёгнутый протез, — как будто не имела к ней никакого отношения.
Неважно.
Крышка первого ящика поддалась легко. Ей в лицо ударила волна невообразимого зловония — Ева с криком отшатнулась.
Плечо снова взорвалось рычащей болью.
Медленно, стараясь не дышать носом, она снова наклонилась и заглянула внутрь. Зрелище было омерзительным. Смрад исходил от остатков каких-то древних продуктов в картонных коробках, покрытых разросшейся плесенью. Кроме того, в ящике лежала оранжевая сумка с белым крестом — видимо, аптечка. Она тоже была почти целиком затянута плесенью.
Ева уронила крышку и повернулась ко второму ящику, стоявшему рядом. И поймала себя на том, что бросила взгляд в сторону — на гроб.
Она физически ощущала присутствие мёртвой женщины. Казалось, труп смотрит на неё сквозь стенки гроба.
Во втором ящике всё выглядело так же, как и в первом, — и пахло точно так же. Ева уже хотела с отвращением захлопнуть крышку, когда её взгляд упал на нечто, заставившее её оцепенеть от ужаса.
На полусгнившей картонной коробке лежала хорошо сохранившаяся фотография её мачехи.
ГЛАВА 53.
Менкхофф сидел вместе с Райтхёфер в кабинете своего начальника.
— Я не знаю, что и думать обо всей этой истории, — произнёс он, переводя взгляд с коллеги на Брозиуса. — Этот человек производит на меня впечатление абсолютно искреннего, но… Возможно, просто существует некая женщина, очень похожая на Еву Россбах.
— Что по-прежнему не снимает вопроса о том, кто ударил его по голове, когда он встретил предполагаемую госпожу Россбах на автобусной остановке, — заметил Брозиус. — И зачем этот некто это сделал.
— Может, эта Бритта — проститутка, и её сутенёру не понравилось, что наш господин Шмидт клеится к ней бесплатно.
— А что, если он прав? — вмешалась Райтхёфер.
Менкхофф бросил на неё непонимающий взгляд.
— В смысле? Что ты имеешь в виду?
— Ну, что это действительно была Ева Россбах, выдававшая себя за Бритту.
На Менкхоффа её слова подействовали так, словно коллега упрямо отстаивала заведомо абсурдную идею.
— Ты думаешь, Ева Россбах ведёт двойную жизнь? Господи, Ютта, ну подумай сама… Ладно, чёрт с ним. Давай проиграем этот вариант.
Он откинулся на спинку стула и начал загибать пальцы.
— Итак, имеем баснословно богатую госпожу Россбах, которая слегка… скажем так, странноватая. Она не устраивает вечеринок, не имеет никакого отношения к кёльнскому бомонду, её не встретишь ни в одном модном заведении — ничего. Можно сказать, она ведёт скучнейшую жизнь. И вот, поскольку жизнь её так скучна, она натягивает рыжий парик, надевает дешёвые шмотки, вульгарно красится и бросается в гущу жизни под именем Бритта? Ах да, при этом она ещё и голос меняет, и говорит совсем не так, как Ева Россбах. Ты в это серьёзно веришь? Прости, но если дело обстоит именно так, я могу смело выбросить своё знание людей на помойку.
Райтхёфер терпеливо выслушала его, не сделав ни единой попытки перебить. Потом посмотрела на него с вопросительным спокойствием.
— Закончил?
— Да, закончил.
— Нет, я не в это верю.
Менкхофф озадаченно обернулся к Брозиусу, который лишь пожал плечами — мол, он тоже не понимает, к чему она клонит.
— Тогда во что же?
— А что, если сама Ева Россбах ничего не знает о Бритте?
Менкхофф поначалу не уловил её мысль, но постепенно до него стало доходить.
— Ты полагаешь, у неё расщепление личности?
— Да, я считаю это возможным. Я не слишком хорошо разбираюсь в этой области, но знаю, что подобное возникает, когда детей жестоко истязают. Своего рода механизм самозащиты.
Телефон Брозиуса зазвонил. Он снял трубку, коротко выслушал,
